Учеба в медицинском институте закончилась. Куда направят? Ходят разные слухи. Но - неожиданное везение! - Юрий Соловьев оказывается там же, где его жена - в Институте биофизики.
Пристроиться вместе с женой
Сразу после распределения в 3-й Главк Минздрава судьба наша представлялась неопределенной. Мы с Женей не знали, что нас ждет впереди.
Eе направили в ординатуру по гематологии в Институт биофизики, в лабораторию профессора Алексея Павловича Егорова. И тут выяснилось, что все это связано вовсе не с заключенными и лагерями, а с медицинским обслуживанием и научными исследованиями в области атомной промышленности и изучением действия на организм ионизирующего излучения.
Для изучения влияния радиации на человека и разработки средств защиты в 1946 году по инициативе И.В. Курчатова в системе Академии наук СССР была создана радиационная лаборатория, позже переименованная в Институт биофизики, которому было поручено изучение биологического действия радиации.
Пойдешь куда пошлют! А куда пошлют?
Когда я пришел в учебный центр 3-го Главка, то сразу же завел разговор про Институт биофизики. И получил ответ:
- Ты - комсомолец, а значит, должен ехать работать, куда пошлет Родина. Вот окончишь ординатуру и поедешь, куда распределят. А ты хочешь пристроиться вместе с женой и остаться в Москве!
Я спорить не стал. Через некоторое время меня вызвали в главк и сказали:
- Родине нужны токсикологи, пойдете работать в Институт биофизики.
Вот это и называется: ничего ни у кого не проси, сами все предложат.
Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами все предложат и сами всё дадут! (М. Булгаков, "Мастер и Маргарита").
Жену, правда, через два года распределили на работу в медсанчасть N 12, но в той же системе Минсредмаша.
Режимный район
Кто такие токсикологи, чем они занимаются и почему срочно понадобились родине, я не знал. Институт биофизики (теперь это Федеральный медицинский биофизический центр имени А. И. Бурназяна) располагался возле деревни Щукино, на высоком берегу Москвы-реки, рядом с Институтом имени Н.Ф. Гамалеи, в окружении закрытых НИИ и лабораторий, которыми в целом руководил тогда И. В. Курчатов.
Район считался режимным, и от станции метро «Сокол» в первые годы туда ходил институтский автобус, который довозил сотрудников прямо до проходнoй.
В первый день я с направлением из 3-го Главка Минздрава, попал на прием к директору Сергею Александровичу Архипову. Он мне сказал:
- Пойдете работать в лабораторию профессора Владимира Антоновича Саноцкого.
Так, в октябре 1953 года я из отоларинголога начал переквалифицироваться не то в токсиколога, не то в фармаколога. Пришел я в лабораторию на должность старшего лаборанта - это тоже было нечто среднее между научным и техническим сотрудником, и положили мне зарплату 880 рублей в месяц. Это было на 100 рублей больше, чем у ординатора.
Ущемленные виповцы
Здесь, мне кажется, уместно изложить краткую историю создания Института биофизики. Начиная с 1944-1945 годов в Советском Союзе началась работа над атомным оружием. Разумеется, вскоре возникла потребность в медико-биологической оценке и разработке средств контроля и защиты как от самого фактора ионизирующего излучения, так и его воздействия на организм и окружающую среду.
Для решения этих задач в 1948-1949 годах и был создан Институт биофизики АМН СССР. Создали его из двух ранее независимых учреждений: ВИПа (Всесоюзного института патологии, занимавшегося изучением биологического действия боевых отравляющих веществ) и Радиологической лаборатории. В ВИПе директором был ныне заведующий моей лабораторией Саноцкий, по специальности фармаколог, а Радиологической лабораторией руководил Глеб Михайлович Франк (родной брат лауреата Нобелевской премии, академика-физика Ильи Михайловича Франка).
Такое чисто механическое слияние двух научных коллективов имело свои последствия. Виповцы, как их называли, испытывали комплекс неполноценности. Они считали, что в новом институте их недооценивают, ущемляют, не учитывают былых заслуг и множества выполненных «научных работ», которые все были под грифом «Секретно», хранились в спецотделe, никто их не читал и интереса к ним не проявлял.
Полезные макароны
Я пока что слушал анекдоты и матерные частушки в исполнении Леньки Жеребцова, держал кроликов Шуре Петровой, которая брала у них кровь из ушной вены, да помогал Валентине Снегиревой «затравлять» мышей и крыс веществом «А» (на самом деле это был альфа-излучатель полоний).
Поскольку работа считалась вредной, нам выдавали так называемое спецпитание, проще говоря - талоны на обеды в столовой. Тогда считалось, что пол-литра молока с аскорбиновой кислотой, какой-нибудь суп, котлета с макаронами и компот из сухофруктов полностью устраняют отрицательное действие производственной вредности.
Без разрешения - ни шагу!
Строгостей в Институте биофизики хватало. Был специальный директор по режиму. Был первый отдел, где ежедневно нужно было получать свой рабочий портфель с «научными документами», а по окончании paбочего дня (не позднее 19.00) его сдавать, опечатав личной печатью. На пребывание на рабочем месте после этого времени, если это было необходимо для работы, там же требовалось получить специальный допуск-разрешение.
Весь периметр территории находился под электронным наблюдением. Нe paзрешалось проходить туда с портфелями и сумками, и уж, конечно, запрещалось что-либо выносить без специального разрешения. При всем при том в этом очень секретном институте случались всякие происшествия.
Когда только начали выпускать первые ЭВМ, институт купил самую большую и самую новую модель вычислительной машины.
ЭВМ в то время работали на радиолампах, и до монтажа ящики с ее деталями сложили в гардеробе, который летом пустовал. Когда осенью монтажники вскрыли ящики, значительная часть их оказалось пустой. Тем временем милиция регулярно отлавливала спекулянтов, торговавших самодельными радиоприемниками, и не могла понять, где они берут такие дефицитные радиодетали.
Неумолимый дозиметрист
Дpyrого рода строгости касались непосредственно нашей paбoты с радиоактивными материалами, проводившейся в отдельных зданиях и помещениях и строго контролировавшейся дозиметрической службой. Служба эта была независимой и столь же неумолимой, как и охрана.
На выходе кладешь кисти рук на датчики дозиметра, тот начинает трещать, дозиметрист смотрит на счетчик и коротко командyeт: «Мыться». Идешь снова моешься, а счетчик опять трещит. И хотя я с этим дозиметристом в одной хоккейной команде играл, никакие уговоры: «Нy, Валька, пропусти, я уже два раза мылся!» не помогают. Валька неумолим.
Новое предложение
Наконец, когда в лаборатории Саноцкого потребовалась новая методика, мне дали задание овладеть гистологической техникой, наладить резку тканей на микротоме. Я, конечно, уже знал, что в институте имеется лаборатория патоморфологии, которой руководит замдиректора профессор Краевский. Да и его самого я знал, Николай Александрович читал нам часть курса, и я даже сдавал ему экзамен по патанатомии.
В своеобразном «клубе» возле институтской столовой шел разговор не только о футболе и шахматах. Там я быстро познакомился с двумя молодцами, только что защитившими кандидатские диссертации - Владимиром Шиходыровым и Николаем Литвиновым. Оба они работали у Краевского, и мне тогда уже представлялись маститыми учеными. Я обратился к ним за помощью относительно налаживания микротомной техники. Оба сразу же откликнулись на мою просьбу.
Мы продолжали встречаться в столовой и на каких-то институтских мероприятиях. В один прекрасный день они прижали меня в угол около столовой и предложили:
- Переходи к нам в лабораторию! У Саноцкого тебе ничего не светит. У нас заведующий - замдиректора и вообще отличный мужик.
Ребята устроили мне встречу с Николаем Александровичем Краевским. Тот расспросил меня и, надо сказать, выведал обо мне все - начиная с семейных дел и кончая спортивными показателями. В заключение разговора он мне сказал:
- Я тебя возьму в лабораторию. Твоя задача - получить согласие Саноцкorо.
Я пришел к Владимиру Антоновичу с заявлением об освобождении меня от работы по собственному желанию. Тот прочитал, поднял брови, сделал обиженное лицо и начертал: «Не возражаю».
Так я и очутился под крылом у Николая Александровича и находился под ним около тридцати лет, вплоть до его смерти в 1985 году.
Продолжение следует.
Все воспоминания Юрия Соловьева можно прочитать здесь: