Сенокос только отгремел, и в деревне Ольшаны наступила та редкая, звенящая тишина, когда можно услышать, как шуршит камыш на Припяти. Воздух густой, сладкий от запаха свежескошенной травы и дыма печек — бабы уже нажарили на ужин драников. Мы с дедом Архипом сидели на завалинке, чистили только что пойманную рыбу. Солнце, багровое и огромное, медленно тонуло в речной глади. —Дед, а правда, что в тумане над рекой люди пропадают? — спросил я, глядя на стелящиеся по воде белые клубы. Дед хмыкнул,отложив нож. — Не люди, внучек. А кое-кто похуже. Лесной народ. Они туманом и дышат. Вот, к примеру, помнишь старую Харитину, что на выселках живет? Я помнил. Высокая, сухая старуха с глазами, как два уголька. Мы, пацанва, оббегали ее избушку за три версты. —А пришла она к нам, ой, давно... — начал дед, и его голос приобрел сказочную, былинную интонацию. — Летом, как сейчас. Тоже сенокос. И тоже с туманом. Свадьбу гуляли у председателя колхоза. Гуляли всем миром, с гармошкой, с песнями. Молодые