— Плевать на работу! Слезай, кому говорю!
Другие студенты начали смеяться, кто-то свистнул. Димка что-то крикнул им, потом начал спускаться. Лена следила за каждым его движением, сердце колотилось где-то в горле.
Он спустился до второго этажа, когда это случилось. Доска под его ногами вдруг накренилась, Димка взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, ухватился за перекладину, но та тоже поддалась. Лена закричала. Димка полетел вниз, нелепо раскинув руки, как птица со сломанными крыльями.
Глухой удар. Тишина. А потом — крики, беготня, кто-то вызывал скорую, кто-то пытался оттащить Лену, которая упала на колени рядом с неподвижным телом.
Димка был без сознания. Из-под головы растекалась лужа крови — тёмная, почти чёрная на сером асфальте. Лена прижала ладонь к его щеке — тёплая, живая. Живой.
— Не трогайте его! — заорал кто-то. — Позвоночник может быть повреждён!
Скорая приехала через вечность. Или через пять минут — время потеряло смысл. Лена села в машину вместе с ним, и никто не посмел её остановить. Всю дорогу до больницы она держала его за руку и шептала:
— Держись, слышишь? Держись, дурак. Я же предупреждала. Я же говорила — осторожнее...
В больнице её не пустили дальше приёмного покоя. Она сидела на жёсткой банкетке, считая трещины на стене. Приехали ребята со стройки, притащили её сумку, которую она бросила там. Кто-то принёс чай в гранёном стакане. Кто-то накинул на плечи чью-то куртку.
— Михайлова, — это был Серёга, Димкин сосед по комнате. — Ты как узнала? Ну, что он там?
— Цыганка сказала, — честно ответила Лена, и никто не засмеялся.
Врач вышел только через три часа. Молодой, усталый, с пятнами крови на халате.
— Родственники?
— Я... я невеста, — соврала Лена, и опять никто не стал спорить.
— Сотрясение мозга, перелом трёх рёбер, ушиб почки. Повезло — позвоночник цел, внутренние органы не задеты серьёзно. Будет жить. Но пока в реанимации, без сознания.
— Можно к нему?
— Завтра. И только на пять минут.
Лена вернулась в общежитие затемно. Ирка с Машкой ждали её, накрыв стол — чай, бутерброды, даже шоколадные конфеты откуда-то достали.
— Рассказывай, — потребовала Ирка.
Лена рассказала. Про розу, про предчувствие, про то, как нашла стройку.
— Вот ведь, — Машка перекрестилась, хотя была комсомолкой, как и все. — Правду цыганка сказала.
— Совпадение, — упрямо сказала Лена, но сама уже не верила.
На следующий день её пустили в реанимацию. Димка лежал весь в трубках и проводах, бледный, как больничная простыня. Но глаза были открыты.
— Привет, спасительница, — прохрипел он.
— Дурак, — Лена села на край кровати. — Зачем полез? Я же предупреждала.
— Хотел... показать, что не боюсь... твоих примет. Что я... современный человек.
— Идиот современный, — она осторожно взяла его за руку.
— Лен... — он облизнул пересохшие губы. — Я тебе... кое-что сказать должен.
— Потом скажешь. Отдыхай.
— Нет, сейчас. Пока морфий действует. Потом... не смогу.
Лена насторожилась. В его голосе было что-то странное.
— Леса... — Димка закрыл глаза. — Я их сам...
— Что?
— Ослабил крепления. Вчера вечером вернулся туда. Хотел... чтобы завтра упасть. Немножко. С первого этажа. Ногу там подвернуть или руку...
Лена смотрела на него, не веря своим ушам.
— Зачем?!
— Распределение... — он снова открыл глаза, и в них была такая боль, что не от физических ран. — Меня по предварительному распределению на Дальний Восток... ставят. Хабаровск. Целевое направление уже подписали. А я... я не могу без тебя, Лен. Три года не могу. Думал... если травма, то оставят в Ленинграде. Перераспределят. Но перепутал. Думал, на первом работать буду, а меня на третий отправили. И доска... не та поддалась. Я на другой метку поставил...
Лена молчала, переваривая услышанное. Потом начала смеяться — тихо, чтобы не потревожить медсестёр. Смеялась и плакала одновременно.
— Ты... ты сам исполнил пророчество, — выдавила она сквозь смех. — Сам! Цыганка тут вообще ни при чём!
— Лен...
— Молчи, — она наклонилась и поцеловала его в лоб. — Молчи, идиот самоубийственный. В Хабаровск, значит? А ты меня позвать не мог? Я бы поехала. Хоть на край света.
— Правда? — в его глазах мелькнуло искреннее удивление.
— Правда. Только теперь никуда не поедем. С такими травмами тебя точно в Ленинграде оставят. Долечиваться.
— Лен... ты не злишься?
Она подумала. Злится ли она? На Димку, который чуть не убил себя из-за любви? На себя, что поверила цыганке? На саму цыганку с её дурацким пророчеством?
— Нет, — наконец сказала она. — Не злюсь. Но знаешь что?
— Что?
— Больше никаких гаданий. Никогда. И никаких самостоятельных пророчеств. Договорились?
— Договорились.
Медсестра заглянула в палату:
— Всё, время вышло.
Лена встала, но Димка удержал её за руку:
— В пятницу... факультетский вечер...
— Обойдутся без тебя.
— Нет, ты иди. И станцуй... за нас обоих. Первый танец. Как договаривались.
Она кивнула и вышла из палаты. В коридоре на подоконнике стояла ваза с цветами — кто-то из больных получил. Среди красных гвоздик белела одинокая роза.
Лена остановилась, посмотрела на неё, потом решительно вытащила из вазы.
— Девушка, что вы делаете? — возмутилась проходящая мимо санитарка.
— Простите, — ответила Лена.
Она вышла из больницы, крепко сжимая розу. Колючки впивались в ладонь, но она не замечала боли. Шёл мелкий октябрьский дождь, размывая границу между небом и землёй. Где-то там, в Хабаровске, наверное, уже снег. Но они туда не поедут. Димка останется в Ленинграде — покалеченный собственной глупостью и любовью. И она останется с ним.
Пророчество сбылось. Белая роза, падение, кровь — всё сбылось. Только вот причина была не в мистике, не в судьбе, не в проклятии. Причина была в обычной человеческой глупости. И в любви, конечно. Куда же без неё.
Вечером в общежитии Ирка с Машкой снова ждали её с чаем.
— Ну как он? — спросила Машка.
— Будет жить. И в Ленинграде останется.
— Вот видишь! — Ирка всплеснула руками. — Цыганка же сказала — беда, но не смерть. Всё точно!
Лена хотела рассказать правду, но промолчала. Пусть подруги верят в мистику. Пусть думают, что есть на свете что-то необъяснимое, таинственное. А она-то теперь знает: самые страшные пророчества мы исполняем сами. И самые лучшие — тоже сами.
Она поставила белую розу в стакан с водой на подоконник. Роза была уже немного помятая, лепестки по краям потемнели. Но всё равно красивая.
— А на вечер пойдёшь? — спросила Ирка.
— Пойду, — Лена улыбнулась. — Обещала станцевать первый танец.
— С кем? — удивилась Машка. — Димка же в больнице.
— Вот именно. За нас обоих станцую.
Подруги переглянулись, но промолчали. Видимо, решили, что от пережитого стресса их железная комсомолка немного тронулась.
В пятницу актовый зал был полон. Играл институтский ВИА, пели что-то про «Александру» и «Надежду». Лена стояла у стены, наблюдая, как танцуют парочки. Когда заиграли медленную мелодию — кажется, что-то из «Самоцветов», — она вышла в центр зала.
— Михайлова, ты чего? — крикнул кто-то.
Но она уже танцевала. Одна, закрыв глаза, представляя, что Димка рядом. Что его руки на её талии, что он нашёптывает какую-то ерунду про её красоту и про то, как долго не решался подойти. Что никакого падения не было, никакой больницы, никакого Хабаровска.
Музыка закончилась. Лена открыла глаза. Весь зал смотрел на неё. А потом кто-то начал хлопать. И все подхватили.
— За любовь! — крикнул кто-то.
— За Димку! — подхватили другие.
Лена улыбнулась и поклонилась, как настоящая артистка. А про себя подумала: «За глупость человеческую. И за то, что мы сами — кузнецы своего счастья. И своих несчастий тоже».
В понедельник Димку перевели из реанимации в обычную палату. Лена пришла с конспектами лекций и яблоками, которые прислала из дома мама.
— Как вечер? — спросил он.
— Станцевала. Как обещала.
— За нас обоих?
— За нас обоих.
Он взял её за руку:
— Лен, а ты веришь теперь? В предсказания?
Она подумала.
— Знаешь, Дим, я теперь верю в другое. В то, что человек сам создаёт свою судьбу. Иногда — дурацкими поступками, иногда — героическими. Но сам. А всякие пророчества... они просто дают нам направление. А уж идти по нему или нет — мы решаем сами.
— Философ, — усмехнулся он. — Гегеля начиталась?
— Жизни начиталась.
За окном палаты шёл снег — первый в этом году. Ложился на подоконник, на крыши соседних домов, на весь огромный город. Где-то там, далеко на востоке, в Хабаровске, снег шёл уже давно. Но им туда не надо. Им и здесь хорошо — в их Ленинграде, с его серым небом, вечными дождями и редкими белыми розами.
— Дим, — вдруг сказала Лена. — А где ты розу взял? Правда в ботаническом саду?
Он покраснел:
— В цветочном на Невском. Последние деньги от стипендии отдал. Там одна осталась, чудом. Продавщица сказала — для особенной девушки, наверное, берёте? Я и сказал — для особенной. Про ботсад я тогда приукрасил: стыдно было признаться, что все деньги спустил.
— Дурак ты, — Лена наклонилась и поцеловала его. — Но мой дурак.
— Твой, — согласился он. — Теперь уж точно никуда не денусь. С такими травмами.
— Вот и хорошо.
Она достала из сумки учебник политэкономии:
— Давай, готовься. Сессия не за горами. Не думаешь же ты, что из-за твоего геройского падения тебе экзамены простят?
— Лен, ну можно не сегодня?
— Нельзя. Образование превыше всего. Даже превыше любви.
— Врёшь.
— Вру, — согласилась она. — Но политэкономию всё равно сдавать надо.
И они начали заниматься. В палате пахло лекарствами и яблоками. За окном шёл снег. А где-то в городе, на Петроградской стороне, в полутёмной комнатушке цыганка раскладывала карты для новой клиентки и предсказывала любовь, опасность и белые розы. Потому что так устроен мир — кто-то предсказывает, кто-то верит, а кто-то идёт и делает всё сам. По глупости. По любви. По молодости.
Или по всему сразу.
__________________________________________________________________________________________