Продолжение записок князя Якова Петровича Шаховского
Вскоре после того (здесь присяги императрице Елизавете Петровне) повелено было всем "идти в Зимний императорской дворец", куда и ее величество в открытой большой линейке с соратниками ее изволила ехать, сквозь гвардии солдат стоявших до большего дворца шеренгами, в сопровождении немалого числа Преображенского полка гренадер, кои "в этом деле" (здесь вступлению на престол) ее императорскому величеству наипервейшими услужниками были; и по прибытии во дворец в Придворной церкви началась ее императорскому величеству "в верности присяга".
Потом были во дворце многочисленные собрания для разных, по тогдашним надобностям, производителей и смотрителей тех новизн, между коими и я нередко был "для примечаний о себе"; но как "бывший любимец", впавшего "в несчастье кабинет министра графа Головкина (Михаил Гаврилович)", видел от многих, да и от таких, кои до того меня ласкали или дружески являлись, холодности, и опять в смятениях дух мой находился.
Однако вскоре, по восшествии ее императорского величества на родительский престол, Кабинет, имеющий над Сенатом апелляцию, был уничтожен, и оставшийся, кроме "в несчастье впавших", кабинет-министр князь Алексей Михайлович Черкасский включен в число сенаторов; а "до принцессы" бывших сенаторов, - граф Петр Семенович Салтыков, Петр Михайлович Шилов, Алексей Михайлович Пушкин, Василий Иванович Стрешнев и я "любимец графа Головкина" были из оного исключены. Итак, - я остался без места.
Такие, часто случающиеся со мной, перемены огорчили дух мой и омерзили тщеславные сникания, еще тем более, как я, в один день приехав в дом к одному господину, которой до того являлся мне благодетелем и по некоторым оказанным ему от меня доброжелательствам, обнадеживал меня "всегда своей дружбою", увидел его лицо, от меня отвращающего и не хотящего "продолжать речи о моем состоянии", но коротко и сухо, на мое о себе прошение, ответствующего; чего ради предположил я себе правило "сидеть дома с мертвыми друзьями, не касаясь более до живых".
Таким образом я несколько дней провел не употребляя никаких "происков", и ожидая себе худого.
Ибо тогда, все вышеупомянутые арестанты, в том числе и граф Головкин, были учрежденной при дворе комиссией судимы.
Между тем, в одно утро, явился в моем доме присланный от господина сенатского экзекутора офицер, с объявлением правительствующего сената повеления, дабы "я немедленно явился в Сенат".
Я робостью "стыдить себя" научился; но не похваляюсь о тех мыслях и гаданиях и смятении духа моего, с коими я поехал тогда в Сенат, которой имел присутствие во дворце.
Но, как нарочно, в тот день фортуна восхотела меня еще потревожить!
Когда я вошел в первую палату, то стоящий тут сенатский офицер, который прежде меня на крыльце встречая, по лестницам сквозь все покои до присутственной палаты "с почтением" провожал, теперь на одном месте стоя, и мало оборотясь, - как "незнаемому" поклонился; и я, в тех апартаментах не бывая, спросил его, - где господин экзекутор и можно ли мне еще далее идти? то он, не двинувшись с места, показал мне рукою дверь в другую палату, говоря чтоб "я в оную шел, там-де сидит господин экзекутор".
Я вошел и увидел оного за его обыкновенным столом сидящего: он вместо "привета" своего показал мне на стул и просил, чтоб "я сел, - а он обо мне доложит господину генерал-прокурору".
Я неподалеку от него сел и для себя приметил, что сей господин экзекутор, который перед тем меня "своим патроном" называл, говорил таким же образом, как с челобитчиком в Сенат приходящим, он же, прочитав пред собою на столике лежащие бумаги, пошел в присутственную палату господ сенаторов, сказав мне "что он обо мне доложит".
Через несколько минут из других боковых дверей спешно вышел его сиятельство господин генерал-прокурор князь Никита Юрьевич Трубецкой, который тогда не только в Сенате, но и в учреждённой комиссии, где судили "в несчастье впавших министров", первейшим членом был.
Я ему поклонился; а он, как бы нечаянно меня увидав, со смелым судейским видом спросил меня, - зачем я здесь? Я ему учтиво ответствовал: "было мне от господ сенаторов повеление, чтоб я явился в Сенат".
Его сиятельство нимало со мной не остановясь и идучи в присутственную сенаторскую палату таким же видом соизволил мне сказать, - я не знаю, разве де господин обер-прокурор посылал.
Сей был г-н Брылкин (Иван Онуфриевич), которой мне, до того, являлся мне хорошим приятелем, и также как и я, был "любимец" графа Головкина, коего старанием в обер-прокуроры в Сенат определён, а при дворе имел чин действительного камергера. В падение же графа Головкина, Бог про то узнает, каким способом не только остаться в том своем в Сенате чине, но еще и любимцем у генерал-прокурора Трубецкого быть усчастливился.
Таким образом, его сиятельство господин генерал-прокурор, скоро меня соизволил оставить; а через несколько минут, из сенаторской палаты вышел, и с приятным видом шел ко мне господин обер-прокурор Брылкин.
Я же уповал в мыслях, что "сей-то добрый приятель все сомнения о моем сюда призыве решит"; а он, близко подойдя, сказал мне, что "теперь-де дела до вас нет, - извольте завтра, в такое же время, сюда приехать".
Я на те его слова нимало не остановясь, взял его за руку и отведши его от прочих, в палате тогда бывших, к стороне, дружески сговаривался с ним, что "я в его ко мне благосклонности без сомнений нахожусь, и как он знает, что я тайности хранить умею, просил его, чтоб открыл мне то, для чего меня сюда призывают: понеже о том мне неизвестность, по теперешнему моему состоянию, очень обеспокоивает".
Но вот! Можно ли бы было мне ожидать от сего "набожного и благотворительного" человека, чтоб он "оставил меня до завтра быть в смятенной о себе неизвестности"; но знать, тогдашние обстоятельства его предубедили, и он на мои вопросы, улыбнувшись, сказал: "Не опасайтесь пожалуйста, приезжайте сюда завтра и всё узнаете".
И, ласково поклонясь, пошел от меня в сенаторскую палату.
Я несколько минут на том месте, где он меня оставил, в смятении стоял неподвижен, но потом вспомнив любимую пословицу из священного писания: "Господь мой и Бог мой, на Него уповаю, Им и спасуся", - спешно ушел, чтоб ехать в мой дом, и там "колеблющиеся" мои мысли прогнать "советами мертвых друзей".
Лишь только я вышел в другую палату, как встретились мне несколько вместе стоящих знакомых господ, кои "дали мне знать" о мучающей меня неизвестности; один из них спросил меня, - можно ли поздравить меня с новым чином? Я услышал сие с великим к удивлению восторгом, и о сем ответствовал, что "и малых к тому следов нет".
Они непритворную мою незнаемость приметив, с удивлением сказали, что "нельзя-де тому статься, чтоб издавна находящийся благодетель ваш, его сиятельство князь Никита Юрьевич Трубецкой о том вам не сказал.
А они думают, что "по моему согласию", - его сиятельство своим докладом, который от ее Величества уже и апробирован, мне обер-прокурором в Святейшем Синоде, а им прокурорами в разных коллегиях быть исходатайствовал, и сегодня-де было намерение "нашего нового командира" чины те нам в Сенате объявить и ее императорскому величеству "к благодарению представить"; но как ее величество, присутствовать в Сенате не будет, то отложено исполнение до завтра".
Сие уведомление несколько меня успокоило: но от тех, коих я почитал всегда себе благодетелями, являемых мне "холодностях" дух мой тревожиться не переставал.
В самые те разговоры двери сенаторские отворились, - с шумом офицеры и экзекутор, по обыкновению своему, теснясь, поспешали сквозь стоящих толпой нашей братии "площадных дворян" расширять дорогу для "шествия господ-сенаторов".
В том-то случае и я, недавно господин-сенатор, - в таких же блестящих почестях бывший, тогда повинуясь своему жребию, равно с прочими господами, с почтением уступая дорогу, становился к стороне, чтоб господ-сенаторов, спешно идущих, увидеть и изъявить мое почтение.
Один из них, князь Алексей Дмитриевич Голицын, оказал мне "прямой образ человека." Он остановясь и подойдя ко мне с ласковым видом, нимало при том не переменяясь, спросил, - что я тут теснюсь?
Благосклонные слова его меня облегчили, и я ему все бывшие со мной приключения рассказал; о том слыша, он удивился таким черствым оказываемым мне поступкам и сказал, чтоб "я был спокоен, что он уповает, что мой новый чин худого мне не сделает".
И дружески поговорив пошел от меня; после чего все разъехались, в том числе и я.
В назначенный час приехал я в Сенат дожидаться "решения о своем жребии", - и недолго мешкав удостоился получить "о новом чине" объявление, и в то же утро представлен был от его сиятельства генерал-прокурора Трубецкого, яко от "нового моего командира", между прочими новопроизведенными в разные чины, к должным ее императорскому величеству благодарениям и допущены были "к руке ее величества", а потом, по приведению к присяге, мой командир приказал мне, чтоб "я завтра явился в Святейшем синоде и вступил в мою должность обер-прокурора. А объявление-де об вас в Синод сегодня же из Сената послано будет".
Таким образом, помощью благодетелей, произведенный "из сенаторов в обер-прокуроры" поехал я в дом свой, а на вечер был у своего нового командира "рекомендовать себя в милостивое покровительство, ибо в сем деле рекрут, просил о незнаемом научении".
Его сиятельство очень милостиво и ласково меня принял, вспоминал, что "он, давно имея со мною короткое обхождение, всегда желал мне оказать благодеяние".
На другой день я явился в собрание Святейшего синода. Экзекутор, ожидая моего прибытия, уже встречая меня на лестнице с несколькими секретарями и прочих нижних чинов канцелярских служителями, кои все должны были быть в моей дирекции, с "почтением" рекомендовался и очищая мне дорогу, проводили меня до палаты, где присутствует собрание Святейшего синода; в дверях же собрания встретил меня господин обер-секретарь.
Первый, на оную палату взгляд мой был весьма приятен, оная изрядно была убрана, а за столом сидели, как помнится мне, восемь или девять духовных особ архиепископов и епископов и несколько архимандритов, мужей, - как своими отменными одеждами, так и благочинными видами привлекающих почтение.
Только я стал приближаться к концу стола, мужи те с ласковым видом вставали со стульев один за другим; а в первым - преосвященный архиепископ Амвросий, яко старший, меня поздравил как "сотоварища своего"; потом они сели на свои стулья и начатое одно дело, коего для моего входу чтение было остановлено, к решению им представленное велели читать
Я, увидев для меня приготовленный небольшой стол, подошел чтоб за него сесть "для начинания к вступлению в мою должность".
Увидев на нем только чернильницу и несколько листов чистой бумаги приказал обер-секретарю Леонидову, чтоб он духовный регламент; следующие в закон указы; прежние, бывших в Синоде "обер-прокуроров, инструкции" до той должности касающиеся; указы о нерешённом деле "о колодниках" и "о казенных деньгах" реестры мне представил.
Сей господин обер-секретарь, обо всем том сведущий, духовный регламент со своего столика взяв мне подал, а "об указах и о реестре нерешённых дел" объявил, что "хотя в собрании они и есть, но не весьма обстоятельны", и просил, чтоб я несколько дней ему дал сроку, дабы он все по моему приказанию сочинить и подать мог; а что-де до прежних здесь бывших обер-прокуроров дел касаемых, то оных-де инструкций ни одной строки нет".
И в долгих речах рассказывал, как "от бывших пожаров в канцелярии Синода, многие утрачены, и что ныне, от разных препятствий, "дела без описей" в разных палатах по ящикам и сундукам содержатся, а учрежденного, для сохранения и порядочного содержания по реестрам, - архива нет.
На такие его представления, изъявив ему, что "я, по своей должности, всё в лучший порядок привести не оставлю", дал ему несколько дней сроку, и для "знания канцелярских служителей, до кого что касается", сочинить велел, под своим присмотром, экстракт; написал моею рукой и отдал экзекутору приказ, чтоб "он от секретарей, от архивариуса и от канцеляристов, правящих повытьями взял подписки, есть ли в их ведомствах какие дела, касающиеся до должности синодского обер-прокурора, и сочинив тем реестр, завтра бы мне поутру представил при своем рапорте".
Я тогда же за надобное почел, палаты и все проходы, где находились секретари и прочее канцелярские служители осмотреть, и нашел "к лучшим исправлениям" приказать, вспоминая как я "подобное" видал в канцелярии Сената.
На вечер того же дня, в дом к господину генерал-прокурору приехав, донес ему, как я вступил в должность, и что ни малейших следов, прежде бывших в Синоде обер-прокуроров дел не находится и получил приказ, чтоб "обо всем том представил письменным рапортом" и был от его сиятельства многими благосклонностями обласкан.
Через два дня, в силу моего приказа получил я при рапорте от экзекутора, от секретарей и от прочих канцелярских служителей подписки, что "в их ведомствах, как инструкций, так и указов и никаких до должности обер-прокурора касающихся дел, не находится".
Я немедленно о том господину генерал-прокурору подал рапорт и через несколько дней получил от него, при ордере, копию с "инструкции Синодского обер-прокурора", из которой впервые узнал, что "инструкции первому обер-прокурору в Синоде утверждены были в Правительствующем сенате в присутствии государя императора Петра Великого".
Сила и содержание сей копии была подобна инструкции, какой в Сенате генерал-прокурор имеет, с той разницей, чтобы "все дела я представлял через генерал-прокурора"; и потому-то приказал мне его сиятельство "через него, господина генерал-прокурора Трубецкого, письменные и словесные рапорты производить", каковые раньше напрямую к монарху шли.