Глава 6. Железный Иван
Одесса, 1919 год.
Город, некогда пьянящий ароматом акаций и солёным дыханием моря, ныне пропитался едким запахом карболки, горькой гарью и гнетущей тревогой. Воздух дрожал от предчувствия беды, а хриплые голоса на улицах шептали о грядущих переменах. Одесса задыхалась в хаосе, и каждый новый день приносил лишь вопрос: чья власть сегодня?
Едва проснувшись, горожане украдкой выглядывали из-за занавесок, пытаясь разглядеть, какой флаг реет над Оперным театром. Французские интервенты, войска Деникина, красные, снова белые, а то и вовсе шайки Мишки Япончика — город превратился в кипящий котёл, где человеческие судьбы плавились, словно металл в домне, безжалостно и необратимо.
Иван Поддубный уже третьи сутки не покидал тесного номера гостиницы «Пале-Рояль». Он сидел, уставившись в пустую стену, словно пытаясь разглядеть в ней ответы на вопросы, что терзали его душу. На потёртом столе лежало смятое письмо от управляющего, каждая строчка которого жгла сердце:
«…ушла с офицером… сундук забрала…»
Два пуда золота. Целая жизнь, отлитая в медалях. Каждая из них — это не просто металл, а боль, пот, хруст собственных костей, рёв чужих трибун и тихий гимн России, звучащий в груди.
Он помнил каждую победу: Париж, где угасла улыбка Рауля; Милан, полный восторженных криков; Вена, где он впервые почувствовал себя непобедимым. Это была не просто коллекция — это летопись его борьбы, которую он мечтал однажды положить к кресту на могиле отца и прошептать: «Вот, батько, я не посрамил твою честь…»
А теперь, возможно, всё это пропивается в какой-нибудь тёмной таверне Константинополя. И забрала их Нина — та, ради которой он однажды оставил цирк, бросив всё, что было дорого. Предательство жгло сильнее, чем любая физическая боль, которую он когда-либо испытывал на арене.
Он не думал о рухнувшей империи, не вникал в распри между «белыми» и «красными». Его мир был прост: сильный побеждает, честный прав. Но этот мир разлетелся вдребезги в одночасье, и не от гула пушек, а от удара в спину, нанесённого самым близким человеком.
В дверь резко постучали, и хриплый голос ворвался в тишину номера:
— Иван Максимыч, выходите скорей! Наши отступили, в городе красные! Цирк опечатывают, надо бежать!
Поддубный медленно поднял тяжёлую голову. Цирк. Арена. Единственное, что у него ещё оставалось в этом безумном мире. Он выживал, скитаясь с бродячей труппой по охваченной войной Украине, словно щепка в бушующем шторме: Житомир, Керчь, Бердянск…
Утром над ареной развевались алые кумачовые полотнища, а в первом ряду сидел комиссар в кожанке, сверля взглядом каждого артиста. Вечером — золотопогонные офицеры Врангеля, с холодной насмешкой взирающие на представление. А через неделю — разухабистые хлопцы батьки Махно, гогочущие и хлопающие по кобурам.
Иван выходил на ковёр молча, словно на тяжёлую повинность. Вне политики, вне распрей. Он просто делал своё дело: клал на лопатки любого, кто осмеливался бросить ему вызов. Для зрителей — будь то папахи, будь то будёновки — его несокрушимая сила оставалась редкой подлинностью в этом хаосе, где жизнь человека стоила меньше патрона.
Бердянск. Представление в самом разгаре. Вдруг в шапито ворвалась пьяная ватага анархистов во главе с самим Нестором Махно. Щуплый, с пронзительными, словно волчьи, глазами, он хлопнул ладонью по кобуре и гаркнул, перекрывая гул толпы:
— Эй, артисты! Покажите, як вы боретесь! Да не меж собой, а с моими хлопцами! Хочу зрелища!
Директор цирка, побледневший, словно мел, подскочил к борцам, шепча дрожащим голосом:
— Ребята… умоляю… поддайтесь. Иначе нам всем конец… Они не шутят.
Начался странный, почти сюрреальный спектакль. Чемпионы мира, привыкшие побеждать в честной борьбе, покорно ложились под хохочущих громил, а толпа визжала от восторга, не понимая, что это не игра, а борьба за жизнь. Очередь дошла до Поддубного.
Махно ткнул в него пальцем, ухмыляясь:
— А с этим, пущай наш Грицько поборется! Посмотрим, кто кого!
На арену вывалился громила-богатырь, лучший силач армии Махно. Ухмыляясь, он поманил Ивана кривым пальцем, словно зазывая на потеху. Директор, едва держась на ногах, умолял:
— Иван Максимыч, прошу… лягте… иначе всем нам крышка. Они не простят.
Иван обвёл взглядом пьяную, орущую толпу. В его памяти вспыхнули разорванное сердце Марии, украденные медали, строгий голос отца, звучавший из глубины лет: «Чести своей казацкой не продавай. Ни за какие блага мира». Он не мог предать себя. Не мог предать память.
Он вышел на ковёр, перекрестился — привычный обряд перед боем, словно молитва о защите. Грицько, гогоча, рванул вперёд, уверенный в своей мощи. Но в одно мгновение Поддубный замкнул захват. В глазах громилы мелькнул ужас — капкан захлопнулся, и пути назад не было.
Иван поднял соперника над головой, как пушинку, и с первобытной, неудержимой яростью швырнул его оземь. Шапито содрогнулось от удара, лампы мигнули и погасли, погрузив арену в кромешную тьму. В тишине слышалось лишь сиплое, прерывистое дыхание побеждённого.
Махновцы, словно по команде, схватились за маузеры. Напряжение сгустилось, воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Иван распрямился во весь свой исполинский рост, глядя прямо в глаза Махно. Он был готов ко всему. Ну же, стреляй… всё равно всё потеряно.
Но волчьи глаза анархиста вдруг вспыхнули не злобой, а странным восхищением. Он расхохотался, хлопнув себя по колену:
— Вот это характер! Ай да казак! Поважаю таких! А ну, хлопцы, тащите артистам сала да бочку самогона! За здоровье настоящего богатыря выпьем!
В ту ночь они выжили. Но везение — вещь хрупкая, как тонкий лёд под ногами. В Житомире пьяные вольницы ворвались к Ивану в гримёрку, начав палить по стенам «для забавы». Одна пуля рассекла плечо, горячая боль полоснула, словно клинок.
Он не растерялся — вышвырнул незваных гостей в коридор, забаррикадировал дверь и до рассвета сидел с чугунной гирей в руках, готовый драться до последнего вздоха.
А хуже всего пришлось в Одессе. В 1920-м, когда город окончательно перешёл к советской власти, Поддубного схватила ЧК. Фамилия «Поддубов» всплыла в доносе как «организатор беспорядков». Его бросили в сырой подвал, где по щиколотку стояла ледяная вода, плавали окурки, а липкий страх пропитывал каждый угол. Неделю он ждал своей участи, не зная, выйдет ли живым.
На допросах он повторял, глядя в холодные глаза следователя:
— Я Поддубный, борец. Ни к каким шайкам отношения не имею. Моя сила — на арене, а не на баррикадах.
Следователь-очкарик пожимал плечами, поправляя пенсне:
— Разберёмся, гражданин. Если чисты — выйдете. А пока посидите.
Каждую ночь из соседних камер кого-то уводили, и шаги больше не возвращались. Эхо их шагов отдавалось в груди Ивана, словно молот по наковальне. Он успел проститься со всеми мечтами: слава, достаток, любовь, свобода — всё обратилось в прах, в ничто.
Но имя снова стало спасением. Один из конвоиров, бывший цирковой рабочий, узнал богатыря. Он ворвался к следователю с криком:
— Товарищ, вы ошибаетесь! Это же сам Иван Поддубный, чемпион! Его весь народ знает!
Дело пересмотрели. Освободили. Даже принесли извинения, сухие и казённые. Иван вышел из ворот ЧК, прищурился на яркое солнце, и впервые за долгие годы слёзы хлынули из его глаз. Не от боли, не от обиды — от облегчения, смешанного с бесконечной усталостью.
Ему было пятьдесят один. Старый, нуждающийся, в стране, которой, казалось, больше не существовало. Революция и война перемололи его жизнь, оставив лишь бесполезную теперь силу да громкое имя, которое всё ещё гремело в памяти людей.
На вокзале он стоял, не зная, куда податься. Мир вокруг казался чужим, холодным, как зимний ветер. Но тут к нему подошёл знакомый администратор, лицо которого осветилось радостью:
— Иван Максимыч? Живой… слава Богу! Слушайте, в Москве открыли Государственный цирк. Артистов набирают. Может, попробуем? Поедемте туда, начнём заново!
Поддубный поднял глаза, в которых ещё блестели слёзы, и впервые за долгие месяцы в его душе шевельнулось что-то тёплое, едва уловимое, как первый луч солнца после долгой ночи. Он кивнул, тихо произнёс:
— Поехали.
🤓 Дорогие читатели, спасибо за ваш интерес и поддержку. Это мотивирует меня писать лучше и писать чаще.