Это был один из тех вечеров, когда картина писала себя сама, а я была лишь проводником.
Я стояла перед ними на пороге ночи, и ветер гулял по степи, отчего всё поле приходило в медленное, торжественное движение. Это был не порыв, а скорее единое дыхание. Они были уже не теми наивными солнышками, что радуют прохожего в октябрьский полдень. Нет. Сейчас, на закате, они сбрасывали с себя эти личины.
Солнце, садящееся прямо по линии горизонта, заливало их не светом, а некоей густой, почти физической субстанцией. Я выдавила на палитру индийскую жёлтую — краску не солнца, а тайны. Она глубокая, терпкая, в ней есть примесь сумерек и дыма. Ей я и писала их головы-корзинки, уже тяжелые, почти черные в своей сердцевине, откуда будто бы прорастала сама ночь.
И я поняла, что пишу не цветы. Я пишу отряды. Целые полчища древних существ, вросших в землю, но чьи души обращены к уходящему светилу. Их мощные стебли были не стеблями, а хребтами; их склонённые головы — не данью уважения, а сосредоточенным ожиданием. Они набирались сил не от солнца — оно было лишь сигналом. Они черпали её прямо из недр, той самой тёмной, холодной земли, что рождает и вбирает в себя всё живое. От корней, уходящих вглубь, в царство глины и камней, они получали иной, амбивалентный характер — не светлый и не тёмный, а целостный, древний, как сама планета.
И вот последняя оранжевая полоска погасла. Солнце окончательно ушло. Тишина, наступившая вслед, была обманчива. Она тут же начала заполняться. Я замерла, и мне почудилось, что я не слышу, а скорее чувствую кожей их разговор. Они начинали говорить. Говорить о том, что видят корнями. О спящей в глубине воде, о памяти зимы, что еще не наступила, но уже записана в каменных пластах. Они обсуждали ход времени, который измеряют не днями, а вегетационными циклами. Они перешептывались о нас, людях, — стремительных и непостоянных, приходящих и уходящих, пока они стоят на своих постах из века в век.
В тот вечер я писала не поле подсолнухов. Я писала портрет древней, молчаливой расы стражей. И индийская жёлтая на моём холсте была не цветом, а застывшим в краске эхом их ночного голоса.
Полина Горецкая