Лев Аркадьевич Горин преподавал философию в университете. Он был человеком трезвого ума, скептиком до мозга костей, для которого единственной реальностью был материальный мир. Его любимой притчей, которую он часто повторял студентам, вводя их в курс экзистенциализма, была простая и жёсткая мысль: «Люди часто мучаются вопросом: «А что же после смерти?» Ответ очень прост. То же самое, что и до вашего рождения. Вас просто не будет. Осознайте это и наслаждайтесь каждым мгновением своей жизни».
Он и наслаждался. Вернее, он строил свою жизнь как рациональный, хорошо просчитанный проект. У него была удобная квартира, работа, приносящая стабильный доход и уважение коллег, и даже некая подобие личной жизни — отношения с женщиной по имени Кира, которые были ровными, спокойными и взаимно удобными. Он избегал сильных чувств, считая их химическими реакциями, и глубоких привязанностей, видя в них уязвимость. Он жил, наслаждаясь каждым мгновением, как и советовал, но это наслаждение было лишено восторга, страсти, того самого трепета бытия, о котором писали поэты.
Всё изменилось в дождливый четверг, когда он возвращался домой с лекции. Он купил букет сирени для Киры — просто так, без повода, из рационального понимания, что такие жесты укрепляют отношения. Переходя улицу на зелёный свет, он уронил телефон. Он наклонился, чтобы поднять его, и в этот момент из-за поворота на огромной скорости вынесся грузовик с отказавшими тормозами.
Последнее, что он почувствовал, — это ослепительную вспышку боли, а затем — тишину.
Очнулся он от странного ощущения невесомости. Он парил в густом, переливающемся тумане, где не было ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства. Вокруг плавали обрывки света, похожие на капли росы, и в каждой из них мерцали какие-то образы.
— Этого не может быть, — попытался сказать он, но не услышал собственного голоса. — Я мёртв. Сознание — продукт мозга. Мозг мёртв. Я должен прекратить существовать.
«Ошибаешься, Лев Аркадьевич, — прозвучал в его сознании чей-то голос, мягкий и безгранично древний. — Ты просто сменил форму существования».
Из тумана перед ним возникла фигура. Это был не человек и не дух, а скорее, сгусток света, принимающий vaguely человеческие очертания.
— Кто ты? — мысленно спросил Лев.
— Я — Хранитель. Твой проводник. А это место — Чертог Возможностей.
— Чертог? — мысленно усмехнулся Лев. — Похоже на дурной сон. Галлюцинации умирающего мозга.
— Мозг давно перестал функционировать, Лев, — ответил Хранитель. — Прими это. Ты умер. Но твоё путешествие не закончено. Оно только начинается.
Туман вокруг рассеялся, и Лев очутился в огромном зале, стены которого были сложены не из камня, а из миллионов мерцающих огоньков, похожих на звёзды. Они переливались, сливались, образовывали причудливые узоры. Он стоял на прозрачном полу, под которым клубилась бездна, полная таких же звёзд.
— Что это за место? — спросил он, на этот раз уже без сарказма, с растущим изумлением.
— Это библиотека твоей жизни, Лев. Каждая из этих звёзд — не прожитый тобой миг, а… возможность. Вариант. То, что могло бы быть, если бы ты в ключевой момент выбрал иначе.
Лев смотрел на бесконечное море огней, и его рациональное сознание отказывалось верить в увиденное. Это противоречило всем законам физики, логики, всему, во что он верил.
— Зачем я здесь? — спросил он. — Если я мёртв, то всё кончено. Какая разница, что могло бы быть?
— Разница есть, — ответил Хранитель. — Ты не был простым наблюдателем в своей жизни. Ты был творцом. Пусть и несовершенным. И теперь, перед тем как двинуться дальше, ты должен завершить свою работу. Понять её смысл.
— Какую работу? Какой смысл? Жизнь не имеет смысла, кроме того, что мы ей придаём!
— Именно, — мягко сказал Хранитель. — Но ты так и не решил, какой смысл ты хочешь ей придать. Ты лишь избегал вопроса, прячась за рациональностью. Теперь убежищ больше нет. Взгляни.
Одна из звёзд отделилась от стены и приблизилась к нему. Она развернулась в сияющий экран, и Лев увидел себя — моложе, лет двадцати. Он стоял на вокзале. Рядом с ним плакала девушка с тёмными волосами и огромными, полными слёз глазами. Марина. Его первая, самая сильная любовь.
— Не уезжай, Лёва, — умоляла она. — Останься. Мы всё сможем. Мы вместе поступим здесь, в институт.
Молодой Лев смотрел на неё с мукой в глазах.
— Я не могу, Марина. Мне предложили блестящую стажировку в столице. Это шанс, который выпадает раз в жизни.
— А я? — прошептала она. — Я что, не шанс?
Он отвернулся. Он не нашёл что ответить. Он боялся этой любви, её интенсивности, её власти над ним. Он выбрал карьеру, безопасность.
— Я напишу тебе, — сказал он глухо и сел в поезд.
Он так и не написал. А через год узнал, что Марина вышла замуж и уехала в другой город.
Звезда погасла. Лев стоял, чувствуя давно забытую, но всё ещё острую боль.
— Это был твой выбор, — сказал Хранитель. — А теперь взгляни на другой.
Вспыхнула другая звезда. Он увидел себя, уже взрослого, в больничной палате. Умирал его отец, с которым у Льва были сложные, холодные отношения. Отец, суровый и малоразговорчивый человек, лежал на подушках, и его рука искала руку сына.
— Сынок… — прошептал он. — Прости меня. Я… я всегда гордился тобой.
Лев-сын стоял, скованный собственным эго и обидой. Он не взял протянутую руку. Он не сказал, что тоже гордится отцом, что любит его. Он просто кивнул и вышел из палаты. Отец умер той же ночью.
— Почему ты показываешь мне это? — с болью спросил Лев. — Чтобы я мучился? Чтобы я пожалел?
— Чтобы ты понял, — ответил Хранитель. — Ты думал, что, избегая сильных чувств, ты избегаешь боли. Но боль — неотъемлемая часть жизни. Избегая её, ты избегал и самой жизни. Ты прожил безопасное, удобное, рациональное существование. Но был ли ты по-настоящему жив?
Перед ним возникали одна за другой звёзды-возможности. Он видел, как мог бы остаться с Мариной, как они вместе растили бы детей, ссорились и мирились, старели вместе. Он видел, как обнимал отца в последние минуты, и как на лице старика появлялось выражение покоя. Он видел, как рисковал, менял работу, путешествовал автостопом, писал стихи, влюблялся снова и снова — всё то, от чего он отказывался, считая иррациональным и неэффективным.
Он видел не только светлые возможности. Он видел и тёмные. Вот он, пьяный, за рулём, и страшная авария. Вот он, поддавшись минутной слабости, предаёт друга. Вот он, сломленный неудачами, кончает с собой. Жизнь была деревом с бесчисленными ветвями, и каждая ветвь вела в иную реальность.
— Я… я всё время ошибался? — в отчаянии спросил Лев. — Вся моя жизнь была ошибкой?
— Нет, — сказал Хранитель. — Она была такой, какой ты её сделал. Ты не ошибался. Ты выбирал. Просто ты выбирал из страха, а не из любви. Ты выбрал существование вместо жизни. Но теперь у тебя есть шанс.
— Какой шанс? Я же мёртв!
— Смерть — не конец, Лев. Это дверь. И сейчас ты стоишь на пороге. Но прежде чем переступить его, ты должен сделать окончательный выбор.
Пространство Чертога снова изменилось. Звёзды сомкнулись, образовав перед ним два сияющих портала. Один излучал ровный, спокойный, белый свет. От него веяло миром, покоем, забвением. Другой pulsated тревожным, живым, разноцветным сиянием. Он манил и пугал одновременно.
— Что это? — спросил Лев.
— Выбор, который предстоит сделать каждому, кто приходит сюда, — ответил Хранитель. — Врата Забвения и Врата Возвращения.
— Забвение? То есть… небытие? Как я и думал.
— Да. Окончательное прекращение, растворение, покой. Ни боли, ни радости. Просто… конец.
— А Возвращение? — с надеждой спросил Лев. — Я могу вернуться? К той же жизни?
— Нет, — покачал своим светящимся подобием головы Хранитель. — Не к той же. Ты не можешь изменить уже случившееся. Но ты можешь вернуться… в другую возможность. В одну из тех ветвей, что ты видел. Ты можешь прожить другую жизнь. Не свою. Но настоящую.
Лев смотрел на два портала. Врата Забвения манили своей простотой, своим окончательным решением. Никаких больше сожалений, никакой боли, никакой сложности. Именно такой конец он всегда и предсказывал. Рациональный, логичный, неизбежный.
Но его взгляд снова и снова возвращался к Вратам Возвращения. Он видел в их мерцании лица: Марины, отца, даже Киры, с которой он так и не смог по-настоящему сблизиться. Он видел все те неиспытанные чувства, несказанные слова, несовершённые поступки.
— Но это будет не я, — возразил он. — Это будет другой человек.
— Нет, — сказал Хранитель. — Это будешь ты. Тот, кем ты мог бы стать. Тот, у кого будет твоя память, твой опыт, твоя душа. Но он будет свободен от страха, который сковывал тебя. Он сможет выбрать любовь вместо безопасности, риск вместо комфорта, жизнь вместо существования.
— А что будет с… с тем Львом? С тем, который умер под колёсами грузовика?
— Его история закончена. Она была такой, какой была. Её нельзя переписать. Но можно начать новую. С новой главы. С нового выбора.
Лев стоял на распутье, и вся его прежняя философия рушилась, как карточный домик. Он всегда считал, что после смерти — ничего. Но оказалось, что есть выбор. Самый важный выбор. Между вечным покоем и шансом снова ощутить вкус жизни, со всей её болью и восторгом.
Он вспомнил свои же слова: «Осознайте это и наслаждайтесь каждым мгновением своей жизни». Но он не наслаждался. Он наблюдал. Он анализировал. Он боялся.
— Я… я боюсь, — признался он Хранителю. — Я боюсь снова чувствовать боль. Я боюсь ошибиться.
— Страх — часть пути, Лев. Ты не можешь избежать его. Но ты можешь выбрать, что для тебя важнее — избегать страха или обрести любовь.
Лев закрыл глаза — или сделал что-то подобное в своём новом состоянии. Он представил себя на том вокзале. Но на этот раз он не садился в поезд. Он оставался. Он обнимал Марину. Он чувствовал, как её слёзы капают ему на шею, и это было не больно, а… живо. Невыносимо живо.
Он сделал шаг. Не к спокойным, безмятежным Вратам Забвения. А к трепетным, пульсирующим Вратам Возвращения.
— Я выбираю жизнь, — тихо сказал он.
Хранитель склонился в немом поклоне. Свет, исходивший от него, стал ярче и теплее.
— Тогда иди. И помни. Наслаждайся каждым мгновением. Даже болью. Даже страхом. Ибо это и есть жизнь.
Лев шагнул в сияющий вихрь. Его охватило пламя, которое не обжигало, а очищало. Он чувствовал, как стираются границы его «я», как его сознание растворяется в потоке времени и возможности.
Он очнулся от резкого запаха угля и паровозного дыма. Он стоял на перроне. В ушах звенел голос диктора, объявляющий об отправлении поезда. Перед ним, с лицом, мокрым от слёз, стояла Марина.
— Не уезжай, Лёва, — умоляла она. — Останься.
Он посмотрел на неё. На её тёмные, полные любви и страха глаза. Он посмотрел на поезд, который увозил его к блестящей, рациональной, безопасной карьере. И он вспомнил. Вспомнил тишину Чертога, бездну под ногами и два портала. Он вспомнил свой выбор.
Он отпустил чемодан. Деревянный саквояж с грохотом упал на бетонный пол.
— Я остаюсь, — сказал он твёрдо и громко. — Я остаюсь с тобой.
И он обнял её. Обнял так, как не обнимал никого в своей прошлой жизни — полностью, без остатка, без страха. Он чувствовал, как бьётся её сердце, как дрожат её плечи. И он чувствовал, как в его собственной груди что-то тает, что-то ломается и рождается заново. Это была боль. Но это была и радость. Невыразимая, всепоглощающая.
Он не знал, что ждёт его в этой новой жизни. Возможно, трудности, бедность, разочарования. Возможно, счастье, о котором он не смел и мечтать. Но он знал одно: он будет жить. По-настоящему. С болью и с восторгом, с ошибками и с победами, с любовью и с потерями.
Он смотрел в глаза Марины и улыбался. И впервые за долгие годы, а может, и впервые в жизни, он наслаждался текущим мгновением. Не анализируя его, не боясь его конца, а просто проживая его. Потому что он понял самую главную истину: смерть — не конец. Это всего лишь напоминание о том, как бесценна жизнь. И как важно сделать правильный выбор, пока не стало слишком поздно.