Всем привет, друзья!
Материал, который вы прочитаете, основан на публикации Павла Герасимова в газете «Красная звезда» от 8 июня 2002 года. Прошло более двух десятилетий с момента выхода этой статьи, но поднятая в ней проблема остаётся нерешённой и сегодня. Вопрос достоверности учёта военных потерь, судьбы тысяч солдат, ошибочно записанных погибшими или, наоборот, не попавших в памятные списки, по-прежнему требует кропотливой архивной работы. Эта тема не утратила актуальности — она касается исторической правды и памяти о миллионах людей, прошедших через Великую Отечественную войну.
В истории Великой Отечественной войны сохраняется горький парадокс: тысячи бойцов, которые считались павшими или без вести пропавшими, но в действительности выжили и вернулись с фронта или из плена, для официальных архивов так и остались «призраками». Даже сегодня, спустя десятилетия, эпоха исправления подобных ошибок в документах всё ещё не настала. Удивительно, но и среди ныне живущих ветеранов встречаются те, чьи имена по нелепой случайности занесены в Книги Памяти в раздел павших героев. В некоторых мемориальных изданиях доля здравствующих солдат, некогда объявленных пропавшими без вести, доходит до пятидесяти процентов и более. В то же время множество реально погибших воинов по разным причинам не попало в эти скорбные перечни. Подобные казусы – лишь видимая часть огромной и до сих пор не разрешённой проблемы – организации персонального учёта жертв той войны.
Система фиксации потерь в Рабоче-Крестьянской Красной Армии изначально была несовершенной, и этот недостаток лишь усугубился в военные годы. Как отмечалось в послевоенных аналитических справках Генерального штаба СССР, коренной причиной провалов в этой работе было отсутствие единого ответственного исполнителя, который бы координировал весь процесс. Функции учёта погибших постоянно перераспределялись между различными инстанциями: от Генштаба до Управления по комплектованию войск, от Центрального бюро по учёту потерь до Управления кадров. Этой же задачей занимались штабы фронтов, армий и родов войск, что лишь дробило ответственность. На уровне же отдельных, особенно вновь созданных воинских подразделений, в деле документирования потерь царила полная неразбериха. «Положение о персональном учёте потерь…», изданное мизерным тиражом незадолго до вторжения, так и не было должным образом доведено до рядового и офицерского состава. В результате этот документ не сыграл сколь-либо значимой роли. Солдаты и командиры, видя гибель товарищей, попросту не знали, какие действия им следует предпринять и как оформлять документацию на погибшего в части.
Просчёты в организации учёта человеческих жертв в период войны имели целый ряд серьёзных последствий. Тем не менее, официальная статистика обязана была представить конкретную цифру безвозвратных потерь, и такая цифра, разумеется, всегда находилась. На середину 1946 года, согласно сводкам от воинских частей, госпиталей, военкоматов и прочих источников, число погибших и пропавших без вести составляло порядка 8,24 миллиона человек. Это была первая официальная оценка. Спустя год она возросла почти на 1,7 миллиона – благодаря поступлению новых данных, основанных на запросах родственников, разыскивавших своих близких, с которыми оборвалась связь в военные годы. С течением времени цифра продолжала неуклонно увеличиваться. Согласно наиболее поздним оценкам, общие безвозвратные потери Вооружённых Сил СССР за военный период достигли почти 11,94 миллиона человек. Однако приходится признать, что и эта цифра не может считаться абсолютно точной, оставаясь в значительной степени условной величиной (при этом существуют и откровенно спекулятивные версии, произвольно и многократно завышающие приведённые данные).
На протяжении всех послевоенных десятилетий специалисты, пытающиеся определить масштаб людских потерь, по сути, оперируют одним и тем же набором цифр, которые хранятся в Центральном архиве Министерства обороны и других хранилищах. Меняется лишь комбинация составляющих: количество убитых, пропавших без вести, военнопленных, скончавшихся в плену, умерших от полученных ран и болезней. При этом до недавнего времени сама достоверность этих архивных сведений практически не подвергалась сомнению и глубокому анализу со стороны историков. Казалось, что в дополнительной проверке нет нужды, ведь подлинность информации подтверждалась официальным статусом источников — прежде всего, боевыми донесениями о потерях. Однако именно с этими документами и возникла главная проблема. Зачастую они содержали крайне противоречивые данные, но, тем не менее, все эти сведения аккуратно вносились в учётные картотеки и скрупулёзно фиксировались архивистами. Такая уж у них работа — сохранять всё, что поступает.
К аналогичному выводу пришёл Историко-архивный поисковый центр «Судьба» (Ассоциация «Военные мемориалы») в ходе уникального исследования, посвящённого анализу потерь 43-й и 2-й Ударной армий. Изучались не все этапы их боевого пути, а конкретные участки и операции, где соединения понесли наиболее тяжёлый урон. Для 43-й армии Западного фронта таким местом стал плацдарм у Красной Горки. Согласно архивным данным ЦАМО, на крошечном клочке земли размером 3,5 на 2,5 километра с марта 1942 по март 1943 года погибло 4800 бойцов. Сотрудники центра занесли в компьютерную базу данных имена всех погибших и начали кропотливую работу. Были организованы поисковые экспедиции, проведён тщательный анализ документов: для каждого человека проверялась возможность существования более поздних донесений, направлялись официальные запросы в военкоматы и по последним известным адресам с целью подтвердить или опровергнуть факт гибели.
Результаты оказались шокирующими. К примеру, выяснилось, что красноармеец Дмитрий Безносиков, официально считавшийся павшим 10 апреля 1942 года и даже имевший отмеченное в документах место захоронения, на самом деле пережил своих товарищей, оставшихся лежать в калужской земле. Специалисты «Судьбы» отправили запрос в Прилуцкий военкомат — тот самый, откуда боец был призван на фронт. Ответ из военкомата поразил исследователей: военный комиссар сообщил, что лично знаком с этим человеком, поскольку приходится ему родным сыном. Его отец, Дмитрий Дмитриевич Безносиков, призванный на Западный фронт, прошёл всю войну, в 1945 году благополучно вернулся домой, много лет проработал школьным учителем и скончался лишь в 1984 году.
Рассмотрим ещё один поразительный случай. Красноармеец Яков Иванович Синкин согласно архивным документам был убит 12 апреля 1942 года неподалёку от деревни Большое Устье. Однако его супруга, Ольга Николаевна, сообщила исследователям совершенно иную историю. В тот самый день, когда его посчитали погибшим, он получил ранение. Бойца подобрали солдаты из другой части и эвакуировали в госпиталь. После выздоровления Синкин продолжил воевать в составе нового подразделения. За время войны его жена умудрилась получить на него два извещения о гибели, а впоследствии оплаканный муж всё же вернулся домой живым.
Казалось бы, после возвращения фронтовика архивную ошибку следовало исправить. Но на практике далеко не все демобилизованные бойцы торопились вставать на воинский учёт. Многие так навсегда и оставались в официальных списках павшими, даже не подозревая об этом. Примечательно, что ошибочная участь постигла 84 252 офицеров, чьи семьи продолжали получать пенсию по случаю потери кормильца вплоть до 1960 года, пока, наконец, недоразумение не было устранено.
Обратные ситуации также редко становились поводом для исправлений. Занятые текучкой военкоматы зачастую не утруждали себя сообщением в отдел персонального учёта о том, что человек оказался жив. Спустя 10-15 лет такая «формальность» и вовсе теряла всякий смысл в глазах чиновников, особенно если речь шла о лицах, уже вышедших из призывного возраста.
В результате кропотливой работы центра «Судьба» удалось установить, что из числящихся погибшими на плацдарме «по-настоящему» пали примерно 90 процентов бойцов – их останки покоятся в братских могилах, а это более трёх тысяч человек. Фамилию Якова Синкина, которую выявили не сразу, теперь ради исторической точности предстоит убрать с мемориальных плит.
Впрочем, неизвестно, как отнёсся бы к такому решению сам ветеран. Яркой иллюстрацией служит просьба другого бойца из Жуковского района, воевавшего в 43-й армии и также ошибочно учтённого погибшим. Узнав о деятельности ассоциации, он настоятельно просил оставить его имя на ещё не завершённом памятнике: «Я там кровь пролил, я там по документам убит – пусть и моя фамилия будет!»
По итогам разбора первой тысячи имён из списка павших выяснилось шокирующее обстоятельство: каждый десятый боец попал туда по ошибке. Эти люди, вопреки всем смертям и архивным сводкам, ушли с плацдарма живыми, многие дожили до Победы, а некоторые здравствуют и сегодня. Работа далека от завершения – впереди установление подлинной судьбы ещё трёх тысяч человек, которые, согласно данным ЦАМО, отдали жизни на том самом клочке земли.
Аналитики из центра «Судьба», обратившись к истории 2-й Ударной армии Волховского фронта, столкнулись с не менее поразительными результатами. В фокусе их внимания оказался ещё один локальный, но крайне трагический участок – окрестности деревни Мясной Бор в Новгородской области. Именно здесь на протяжении четырёх месяцев, с января по апрель 1942 года, шли ожесточённые бои, в которых соединения 2-й Ударной несли колоссальные жертвы. В отличие от предыдущего случая, работа на этом направлении была доведена до конца.
Проведённые изыскания позволили установить, что цифра в 12 802 бойца, официально считавшихся павшими на данном участке, является существенно завышенной. Реальное количество потерь составило 11 516 человек. Таким образом, из скорбного списка пришлось исключить примерно полторы тысячи военнослужащих. Причём некоторых из них учитывали два, а то и три раза! Дублирование записей о гибели оказалось характерной чертой царившей в те годы организационной неразберихи.
Истоки этих ошибок скрывались на самом низовом уровне – в канцеляриях рот и полков. Разумеется, никто не делал это умышленно. К удвоению учёта приводила сама специфика боевой обстановки: стремительность атак, постоянная смена позиций, переход территории из рук в руки, и, что особенно важно, – формальное отношение к заполнению солдатских медальонов.
То, как на практике формировалась эта «дутая» статистика, наглядно разъяснил главный специалист ассоциации Дмитрий Соколов.
«Представьте себе, – привёл он пример, – после тяжёлого боя комбат, допустим, майор Иванов, докладывает командованию, что его батальон отошёл, а несколько убитых бойцов остались на территории, занятой противником. Это донесение поступает в отдел учёта потерь и фиксируется. Погибших учли. Но вот через день наши войска переходят в контрнаступление и отбивают эту территорию. Похоронная команда из состава уже другой дивизии собирает на поле боя медальоны и документы, в том числе и у тех самых бойцов майора Иванова. Составляется новое донесение. И этих же самых солдат снова заносят в списки потерь – но уже как павших в составе другого подразделения. Если же в условиях боя не было возможности сразу же похоронить погибших, что случалось сплошь и рядом, то этих несчастных могли учесть и в третий раз – например, по данным не дошедшего письма. В итоге один человек мог трижды значиться в архивных картотеках ЦАМО как погибший».
В ходе исследования была выявлена и другая, совершенно особая форма дублирования учёта, которая также необоснованно раздувала общую цифру потерь.
– Отдельные погибшие офицеры до сих пор значатся не только в своём разделе архива, но и в картотеке, предназначенной для рядового и сержантского состава, – поясняет Вадим Мартынов, руководящий работник центра «Судьба». – В качестве примера можно привести подполковника Александра Болотова, командира 1238-го стрелкового полка. Он, павший в мае 1942-го, был учтён дважды: сначала как пропавший без вести офицер, а затем, в марте 1943-го, – как рядовой боец, также пропавший без вести. В результате на Урале, в региональной Книге Памяти, этот офицер увековечен в звании красноармейца. Сейчас подобные казусы постепенно исправляются, и карточки «офицеров-красноармейцев» передаются в соответствующие архивные отделы.
Источником множества ошибок становились даже незначительные описки, допущенные писарями. Если в фамилии бойца искажалась хотя бы одна буква при передаче донесения из роты в батальон, а затем в штаб дивизии, это имело далеко идущие последствия. Каждые две недели сводки о потерях отправлялись в вышестоящее управление по комплектованию войск. В такой системе одна орфографическая погрешность легко превращала одного человека в двух разных: в документах параллельно существовали и пропавший без вести с верной фамилией, и погибший солдат с ошибочно написанными данными.
Ещё одной проблемой была распространённая практика составления донесений на основе устных свидетельств. Бойца, вышедшего из окружения или бывшего свидетелем гибели товарища, вызывали для беседы в особый отдел. Его рассказ, не всегда точный в деталях из-за стресса и хаоса боя, ложился в основу официального документа о судьбе сослуживца, что зачастую искажало реальную картину.
Главный вывод, к которому пришли исследователи, заключается в следующем: из-за многочисленных «бумажных» потерь официальная цифра безвозвратных боевых потерь Красной Армии с большой вероятностью является завышенной. Определить точный масштаб этого расхождения сегодня уже едва ли возможно. Титаническая работа по установлению истины заняла бы целую жизнь у поколения историков, и многое безвозвратно утрачено. Горький парадокс состоит в том, что ошибки персонального учёта, судя по всему, так и останутся неисправленными, а подлинная цена Победы, увы, продолжает скрываться в тени архивных неточностей.
Статья подготовлена на основе материала Павла Герасимова, опубликованного в „Красной звезде“
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!