(Продолжение. Все опубликованные главы здесь)
День третий
В кремле Упрям представил князю Нещура и испросил для него дозволения побывать на Смотре. Возражений не было. Вместе с Велиславом Радивоичем, как обычно, ехали глава Иноземного приказа Непряд, ошуйник Болеслав с двумя бравыми десятниками, одесник Накрут — первый советник князя, к старости расплывшийся, но острого ума отнюдь не утративший, и несколько думных бояр. Еще были трое волхвов из святилищ Рода, Перуна и Велеса во главе с Полепой, верховным обрядником Дивного. А еще слуги и несколько ласовичей. В общем, поезд получился изрядный.
Глядя на Бурезова, Упрям с трудом скрывал неприязнь. Все в коварном недруге было отвратительно: и взгляд, и улыбка, и поворот головы, и то, как близко он держался от князя.
«Только не горячись, только не горячись», — твердил себе Упрям, но едва ли разумные соображения оказали бы на него воздействие, если бы не мысль, что теперь некому исправлять за него ошибки, и один неверный шаг погубит не только его, но и Наума.
Застоявшийся Ветерок нетерпеливо перебирал ногами. Все в сборе, сейчас князь даст знак трогаться. Упрям попросил Неяду сходить в кремль и передать Василисе такие слова: «Когда князь вернется со Смотра, расскажи ему обо всем». Быть может, в этом не возникнет нужды, но если Бурезов подстроит ловушку — надежда останется только на княжну и Нещура.
Князь махнул рукой, и поезд двинулся, рассыпая копытами дробь по мощеной улице. У въезда на ярмарку вперед сорвался глашатай:
— Сторонись, люди добрые, горожане и гости, продавцы да покупатели! Князь Велислав со товарищи по делу спешит!
В Волшебных рядах он будет призывать «люд торговый, чародейный» готовиться к Смотру, «товар лицом показывать, ничего не прятать». Хотя, разумеется, там с вечера все готовы.
Несмотря на уверения глашатая, никакой спешки не было. Князь с отеческой улыбкой приветствовал народ, и тот степенно расступался, выкрикивая здравие. Никто бы и не подумал, глядя на Велислава Радивоича, что у него смута на душе.
Не раз и не два обращались к Упряму — передавали «доброму чародею нашему» пожелания здоровья и долгих лет. Тот отвечал по чину, а искоса поглядывал на Бурезова: должно ему скрябать по душе, что люди Наума ждут! Однако лицо у чародея оставалось каменным.
Волшебные ряды посреди бурливой ярмарки смотрелись необычно и таинственно — здесь не было шумной толпы, не мельтешили любопытствующие, не ходили покупатели, не кричали зазывалы, не бродили попрошайки. До обеда даже предсказатели закрыли лавки — таков обычай. Но не было уже и пустоты — со вчерашнего дня вознеслись на свободных местах просторные пестрые палатки с диковинными вышивками и крашеными узорами, развернулись стяги. Ветер лениво колыхал полотнища. Торжественная тишина. Даже гул простых торгов доносился сюда приглушенно.
Были и срубы — постоянные торговцы волшбой из Ладоги и Крепи, из Чуди и Ледяни держали в Дивном «торговые представительства», для которых и рубились строения. Не беда, что они пустовали подолгу — в месяц волшебных торгов прибыль за весь год приносили. Среди таких представительств имелись и иноземные — два вязантских, булгарское и половецкое.
На порогах срубов и палаток стояли купцы. Хотя магами были далеко не все (чародеи вообще редко отличаются предприимчивостью и обычно сдают свои изделия на продажу людям пошустрее), каждый носил на одежде особый знак: железную или деревянную бляху с изображением раскрытой ладони, говорившей о разновидности товара.
Начали, как положено, с ладожан. Стольному княжеству во всем надлежит быть первым, а дальше Надзор пойдет по порядку — никого не выделяя, никого не пропуская.
Надзор встретили хлебом-солью:
— Здрав буди, Велислав Радивоич!
— И вам поздорову, чародеи да бояре честные…
Закончив с обрядом приветствия, ладожане провели гостей под навесы, где были выставлены «штуки» товара. Столичные купцы умели крутиться — магия северных стран, от корелов, финнов, норманнов и даже от чуди шла главным образом через них.
— Чем торг порадуете, гости дорогие? — спросил Бурезов, выступая вперед.
Упрям встал от него по правую руку, исподволь заглядывая в лицо врага. Пока не было похоже, чтобы присутствие Нещура или что-то еще заставляло его нервничать.
— Чем всегда радовали, тем и нынче порадуем, — ответил Щука Острослов, глава представительства. — Чары охотничьи по большей части. Вот стрелы корельские, на зайца заговоренные, вот остроги, корельские тож, на рыбу всякую…
Бурезов простер над названными товарами руку с зажатой в ней серебряной цепочкой, на конце которой висел оберег. Грузик тотчас стал раскачиваться, закручиваясь посолонь — это значило, что стрелы и остроги еще в Ладоге проверены, и тамошние чародеи шепнули над ними Слово Дозволения.
Ну, тут и думать нечего: товар привычный, ходкий. И купцы — Щука их назвал, хотя нужды не было, — уже который год с ним приходят.
То же самое и с чудинскими оберегами от бесноватого зверя. Для себя чудь изготавливала подвески на копья и рогатины, которые «заметали след» охотника, не давая возможности мстительному звериному духу отыскать своего убийцу. Но эту магию Совет Старцев Разумных давно запретил: негоже охотникам лениться и честь забывать, существуют же обряды — их и нужно исполнять. Другое дело, что самим чудинам не грех себе жизнь облегчить, у них и без того быт суровый, охота трудная. Однако похожие подвески от бесноватых животных во всем мире очень ценились. Еще были сети-невидимки и силки-самоловы — их продавать по Словени разрешалось, но только в ограниченном количестве; ножи-охранители, лапти-самоходы — как всегда недолговечные, но все равно покупаемые охотно по полста кун за пару; лыжи-самокаты — вопреки ожиданиям ленивцев, их «самости» хватало только на то, чтобы не застревать в заносах и скользить по снегу несколько легче обычных, да санки-самовозы — с теми же свойствами…
Но вот и что-то новенькое.
— Острога-самобойка, — объявил Щука. — Селином Ходоком от финнов привезенная. Радимичи такими уже пользуются, нахваливают. Остроге сей довольно слово сказать, рыбу назвать и в воду бросить — сама проплывет, что надо найдет, поразит и всплывет. Нарочно вот здесь к ней яркую тряпицу привязывают, чтоб издали увидать — плыви и подбирай.
Оберег Бурезова не выявил наложенного Дозволения и Острослов пояснил:
— Совет той остроги еще не видал, но радимичские волхвы зла в ней не отыскали.
— Надеюсь, что и я не отыщу, — кивнул Бурезов. — Сейчас смотрим.
Он вооружился другим оберегом, тоже на цепочке, и убедился в отсутствии вселенных в предмет злокозненных духов воды. Затем еще тремя оберегами проверил на духов остальных стихий. Подозвал Селина Ходока и спросил, какими чарами острога заклята.
Купец почесал в затылке, припоминая:
— Э, значит, словами успокоения для водяных, отводом для русалок и куляшей, потом… Да вот, у меня записано все.
Он протянул Бурезову пергаментную грамотку. Упрям догадывался, что в ней по просьбе Селина кто-то составил краткое описание чар: какие силы использовались для их наложения, какие слова, чьи имена. Скорее всего, это постарались для щедрого купца радимичские волхвы, но, как знать, может, он и сам к финнам ходил, у них описание выпросил? Чай, не зря его Ходоком кличут.
Упряму Бурезов грамотку не показал. Подумав, объявил:
— Сегодня волхвам передашь все остроги для освящения. С завтрашнего дня продавай, но только в этот месяц. На следующий год хочу видеть, что товар Советом Славянских Старцев Разумных одобрен.
Справедливое решение. Но Упряма покоробило, как прозвучало это «на следующий год хочу видеть». Не сомневается, гад, что Надзор за ним останется!
А еще коробило то, что Бурезов его как будто бы не замечал.
Князь вчера говорил, что Упрям на Смотр выйдет помощником. Это означало быть на подхвате, глядеть по сторонам, хоть какие-то мелкие поручения выполнять. Но Бурезов смотрел на Упряма не больше, не меньше, как на пустое место. А Велислав Радивоич, видя это, признаков недовольства не проявлял. Перед гостями города держится? Или Бурезов уже убедил его в правоте навета, заодно и на Упряма бросив тень? У него было время вчера…
Упрям этого знать не мог, но Бурезов действительно прошедшим вечером разговаривал с князем о нем и о Науме, поделился своими догадками по поводу происходящего. После чего Велислав отправил человека к Ласу с приказом следить за каждым шагом Упряма и, собрав верных людей велел им приглядывать за Василисой. Поход дочери по Иноземному подворью убедил его в том, что ученик чародея успел дурно повлиять на нее. И сейчас он исподволь наблюдал за «бесчестным отроком», на свой лад истолковывая отчетливо читавшиеся на его лице волнение и раздражение.
Неясным для князя пока оставалось одно: неужели мальчишка и правда надеется, что его подлость пройдет незамеченной?
Бекеша и Микеша среди ладожан явились последними. Щука представил их очень сдержанно — явно не ожидал увидеть братьев в Дивном после стольких лет. Упрям почувствовал себя сродни застоявшемуся Ветерку, или, скорее, охотничьей собаке, взявшей след.
— Товар у них редкий и заморский, из самой Персии — скатерти-самобранки с блюдами дивными, — закончил Острослов.
Бекеша, высокий и сухой, как жердь, махнул рукой, и низенький, плотный Микеша ловко развернул самобранку прямо на полу. В глазах запестрело от ярких узоров.
— Тай-ка наги-па! — воскликнул он, и самобранка явила золотые подносы и блюда с заморскими фруктами, щедро сдобренное приправами жаркое из дичины, мигом наполнившее воздух ошеломительным запахом, чашки с чем-то напоминающим мед, горку свернутых трубками лепешек, три кувшина с вином и украшенные самоцветами кубки. — Извольте отведать, уважаемые!
— Набор яств для дорогих гостей, — пояснил Бекеша. — Просим князя Велислава Радивоича и иже с ним — угощайтесь!
Упрям недоуменно хлопал глазами. Самобранка? Что в ней запретного? Да это один из самых ходовых товаров, у каждого третьего купца в Волшебном ряду есть. Неужели Марух напутал… или обманул?
Или он, Упрям, чего-то не видит?
Бурезов тем временем провел над кушаньями еще одним брегом, сказав:
— Не в обиду гостям, так положено… яства не отравлены, в чем я и не сомневался.
Князь пригубил вина, Бурезов отведал фруктов, бояре утянули со скатерти и за спинами растерзали жаркое. Упрям, мрачный, как еж на дереве, съел виноградину. Щука объявил:
— Ладожское представительство порешило Велислава Радивоича именно этим подарком порадовать. Скатерочка сорокатрапезная!
— Держать ее нужно в месте сухом, но светлом. Ночью она не работает, — взялся растолковывать Бекеша. — Да, и от пыли стряхивать не надо — обмахивать легонечко. Вот, прилагается у нас к самобраночке-персияночке перьевая метелочка. А вот и списочек слов — трижды трехвидные: для гостя дорогого (это уж явлено), для девицы красной (сластей поболее будет) и для друзей близких на праздничек (на ней уж поболее винишка).
Князь велел слуге принять дар и сказал:
— Уважили меня, ладожане. И вам, купцы, и тебе, Щука Острослов, и всему стольному городу — благодарность моя. Торгуйте самобранками невозбранно. Коли у чародея возражений нет.
— Какие же тут возражения? Дело благое, — развел руками Бурезов.
— А прочие скатерти такие же? — встрял Упрям.
На него покосились с неодобрением, однако Бекеша ничуть не смутился:
— Не совсем, но похожи. Есть двадцатитрапезные, большие — их по редкому случаю доставать советуют, на число гостей до полусотни. Есть простые, на дюжину человек. Есть охотничьи, на пятерых. Очень, к слову, хороши — влаги не боятся и в количестве трапез не ограничены, но приготовляют лишь то, что на охоте добыто. Скажем, подстрелил ты утку, завернул ее в скатерочку такую, и через минуту жаркое доставай. Удобнейшая в походе вещица, одна беда — ее стирать нельзя.
— Покажите, ладожане, и такие самобранки.
На Смотре купец и чародея, и помощника его слушать равно обязан. Бекеша пожал плечами и дал знак, его брат вынул из сундуков еще три скатерти. Разворачивали их уже без волшебного слова, чтоб запас не расходовать. Упрям придирчиво осмотрел их, наугад еще две вытянул. Спросил, какими нитями заклинание нашито.
— А по всему полотнищу, — ответил Бекеша. — Тута все нити наговоренные.
Славяне ткали самобранки иначе: чародей завораживал скажем, лен или коноплю, и волшебством растение напитывалось само. Потом свивались нити — тут уж от мастериц зависело, сколько магической силы перейдет в изделие. Ну а дальше — смотря по узору, что и как соткано — таким и волшебство будет. Довольно простая магия, чуть ли не повседневная. Хотя, Наум сказывал, в былые времена, как была придумана, много споров вызвала. Опасались тогда: а ну как славяне честь и стыд позабудут, перестанут очагу да государыне печи кланяться, перейдя на самобранное питание? Напрасная, конечно, вышла опаска. С одних чудесных скатертей кушать в итоге не очень полезно, да и накладно — это ж сколько их в дом надо принесть, чтобы на каждый случай жизни трапеза была? А запас-то в них не бесконечный. И, кроме того, всякий знает, что нет хлеба вкуснее, чем родными руками испеченного, — этого никакое чародейство не подарит. Так что самобранки не заменили очага. Берут их, спору нет, — похвастать перед кем, либо диковинкой угоститься, а вперворяд — на случай внезапной непредвиденной нужды. Княжеский двор тоже самобранки закупает — самые простые и дешевые, — и всегда запас в кремле имеется, если где беда приключится, неурожай, например, туда тотчас набор отсылают.
Штука в том, что славянские самобранки особых изысков не предлагали. А персы, значит, с каждой ниточкой в отдельности работают, за-ради роскоши.
Упрям рассмотрел узоры, проводя по ним пальцам. Ему не понравилось, что на пурпурной основе кроме золотого шитья, похожего на виноградные лозы, имеются еще пурпурные же нашивки. Словно невидимая часть узора… в них чувствовалась магия — но какая? Упрям и предположить не мог, какими оберегами ее выявлять — не хватало опыта представить, ибо каждая нить что-то свое несла.
Он оглянулся на Нещура. Тот чуть заметно качнул головой: не видал такого, не знаю. Бурезов смотрел в сторону, а князь наблюдал за отроком с плохо скрытым раздражением.
Делать нечего, ученик чародея отступился. Не все еще потеряно, в конце концов. Смотр — обычай важный, но по-настоящему работа Надзорного начинается позже: все дни волшебного торга он обязан следить за товаром, за продавцами да покупателями. И, в иных случаях, имеет право придержать даже товар, несущий печать Дозволения из самой Ладоги. Даже если сам разрешил на Смотре какую-то вещь к продаже — Надзорный может потом изменить свое решение, и никто не сочтет это зазорным. Конечно, если чародей не ошибется.
Ошибаться в таких делах нельзя. За обиду честному торговцу княжеская казна расплачивается золотом, а нерадивый Надзорный… даже думать не хочется.
— У меня нет возражений, — сказал Упрям, спиной ощущая недовольство князя со свитой.
Да что такое напел ему Бурезов?
Но это еще не самый важный вопрос. Гораздо важнее — как Бурезова зацепить?
После показа товаров Бурезов вместе со всеми прошелся к срубам, высматривая, нет ли где укрытой магии. Упрям не отставал. Он основательно собрался, прихватив все необходимые на Смотре обереги, даже те, которыми не умел пользоваться. Присутствие магии он ощущал и даже распознавал, помня, как воспринимались показанные «штуки»: вон в том сундуке — персидские самобранки, в этом свертке — остроги-самобойки. Ничего лишнего, незнакомого…
Бурезов, уперев в локоть плашку переносного письменного прибора, быстро делал записи. Упрям и в самом деле почувствовал себя пустым местом — уж писать-то точно обязанность помощника!
Щука Острослов получил грамоту, скрепленную княжеской печатью, гласившую о том, что все купцы ладожского представительства прошли Смотр.
Поезд двинулся дальше.
Купцы приветствовали Надзор подарками и дивными зрелищами, гостинцами и пожеланиями блага, какие только можно услышать на свете. Твердичи, крепичи и ладожане желали здоровья, древляне — лада под крышей, поляне — меру солнца и дождей, половцы — гладких дорог и тучных пастбищ, хазары — тучных пастбищ и смерти врагов, булары — обильных стад и смерти врагов, туркуши — смерти врагов и благосклонности судьбы, чурайцы — тихих вод и обильных плодов, дулебы — верной руки и твердости духа, вязанты — улыбки богов; три свея (редкие гости) посулили попутного ветра.
Для упрощения Смотра купцы, не входившие в представительство той или иной земли, объединялись с соседями и, бросив жребий, определяли главного, который проведет Надзорных, все им покажет и расскажет. Дело спорилось, ведь много времени отнимали только новинки, а их не каждый год увидишь. Хотя, сказать по правде, нынешний торг новинками был богат. Но в основном такими же безобидными, как персидские самобранки.
Из вязантских представительств одно было областным, второе жреческим, а третье опиралось на торговую сеть Абрахама Тоца. Израэль Рев, соответственно, выступал одиночкой. Был он маленьким и тощеньким, кожа да кости — откуда только силы брал, чтобы по свету шастать? Редкие волосы облепляли вытянутый череп, бородка напоминала растрепанный веник. Ему было около пятидесяти, однако лицом он казался заметно старше, а подвижностью — заметно моложе. Глазки у него поблескивали масляно, и выглядел он очень самоуверенным, ан все же проглядывало в его внешности что-то издерганное и затравленное. Как-то совсем не верилось, что он — создатель крупной торговой сети.
Уставший таскаться за Бурезовом бессловесной тенью, Упрям обрушился на Израэля, аки коршун на цыпленка:
— Каков твой основной товар? Какая магия в нем? Где еще им торговал? Что люди говорили?
— Ой, молодой человек, как ви бистро торопитесь! Я же готов ответить по порядку. Мине нечего скривать, я привез в ваш чудесный город — а ваш город всегда манил меня, и, ви знаете, я здесь чувствую себя, как в сказке! Честное слово, я таки восхищен…
— Так что с товаром?
— С товаром? А что с ним может случиться, молодой человек?
— Я говорю, что ты на продажу привез, дорогой гость?
— Ах, как приятно слышать такие слова, — всплеснул руками Рев. — Еще нигде, кроме как тут, меня не окружали таким вниманием!
— Ты ведь уже бывал в Дивном, — напомнил Упрям.
— Да! — как будто обрадовался Рев, — Об этом я и говорю! Ваш дивный город восхитил меня четырнадцать лет назад — об этом я и рассказываю, а потом я могу рассказать, как он меня восхитил два года спустя…
— Израэль Рев, — тихо зверея, подступил Упрям. — От имени Надзора я задал вопрос, изволь на него ответить.
— Какой вопрос? — выражая полную готовность удовлетворить любое самомалейшее любопытство, подался к нему торговец.
Ученик чародея глубоко вздохнул и повторил:
— Что ты привез на продажу?
— Ах, ви об этом… Это ничего, что я говорю на вас «ви»? Знаете, сейчас так принято говорить на уважаемых людей в цивилизованных странах. Ви, молодой человек, бесспорно, знаете слово «цивилизованный»?
— Израэль Рев!..
— Ой, как ви громко спешите! Таки на чем ми остановились? Ах да, мой товар. Ви желаете знать, что я привез в ваш замечательный город. Я прав?
— Совершенно верно, — стиснув зубы, кивнул Упрям.
— Да практически ничего! То есть я говорю: ничего особенного, и ви можете проверить и убедиться. Что у меня есть? у меня есть вот этот сундучок, в который я положил кое-какие вязантские редкости. Ви, должно быть, желаете их видеть?
— Да, конечно, и поскорей.
— Аи, молодой человек, ви все торопитесь, как будто на пожар, хотя знаете, что и без вас все сгорит. Ви знаете у нас на Эгейском побережье говорят: торопится тот, кому лень подождать!
Говоря так, он, впрочем, открыл сундук и извлек вещи которые Упрям сразу определил для себя как предметы «оргиастического культа»: золотую тиару, плетеную обувь, состоящую, казалось, из одних дыр; а еще легкий черный плащ, расшитый весьма своеобразными узорами, и жезл настолько подозрительного вида, что Упрям, кажется, начинал понимать значение слова «оргиастический». Были и кольца, браслеты, подвески, подвязки и прочая мелочь.
— Что это? — спросил Упрям.
— Что именно?
— Все это в целом!
— Мой товар.
Наверное, на лице Упряма отразилась близость опасной грани, поэтому Израэль не стал дожидаться нового вопроса:
— Сущие мелочи. Ви спрашивали, какая магия заложена в эти вещи? Да практически никакой, если ви имеете в виду что-то серьезное. Но если говорить со всей откровенностью, а ваше лицо, молодой человек, весьма располагает к откровенности… то конечно же во всем этом таки есть магия. Меня только затрудняет ваш беспрекословно юный возраст. Я гляжу на вас и спрашиваю себя: Израэль! Вправе ли ты рассказывать об эти вещи столь молодому человеку? Будь ми с вами в Вязани, я бы не сомневался и молчал как риба, но, может, в вашем прелестном городе зрелость наступает несколько раньше?..
— Израэль Рев, я сейчас — сотрудник Надзора, и ты обязан отвечать на все мои вопросы.
— Ну таки хорошо. Мой товар — это культурная древность. Когда-то давно — даже когда я был маленьким счастливым мальчиком и смотрел на мир широко открытыми наивными глазами, это уже были совсем далекие времена — в просвещенной Вязани жили очень дикие народы. Они жили, как звери, и порой вели себя очень неприлично. Ви меня понимаете?
— Да, так что дальше?
— Дальше они не жили, и хвала богам. Но когда еще жили, уже старались из своего непотребного существования извлечь культуру. Возьмите для примера южные племена, которые кушали виноград и пили вино, и у них было много свободного времени, о чем я, бедный странствующий иудей, давно забыл помечтать. В свободное время эти племена предавались утехам — об которые я, старик, уже и не думаю. Хотя в мине и нет зависти, и не помыслите, молодой человек! Но им все равно было скучно, и вот они стали строить культуру. Делать это они не умели, но кое-что им удавалось. Умение радоваться жизни они обожествили и сделали культ, который помогал… радоваться жизни. Все свои магические силы они вложили в этот культ, но потом силы кончились, и культура скончалась, а вместе с ней и сами племена. Такая вот печальная, но поучительная история, молодой человек, ви не находите?
— Какое отношение это имеет к товару?
— Разве я еще не сказал? Ах да, ви опять-таки торопитесь, я же за вас не успеваю. Отношение прямое: дикари радовались жизни с помощью этих предметов и вложили в них много магии. Современный просвещенный человек уже не рискует впасть в ошибку поклонения неправильным древним богам, но радоваться жизни эти вещи все еще помогают. И как! Не дай вам боги узнать, зачем это надо, но я таки вижу: я, бедный старый иудей, потерявший здоровье в долгих странствиях, совсем уже забыл думать об эти радости, но теперь начал думать обратно!
— Разложи вещи.
К этому времени Упрям готов был выгнать Израэля Рева за Дикое Поле немедленно и без объяснений. Как-то сразу вспомнилось, что похмелье еще толком не прошло, что он сегодня ночью успел и поболеть, и выздороветь, и повоевать, и почаровать, но только не поспать. Однако свои обязанности он знал четко.
Выбрал оберег, определяющий основное свойство магии, и простер руку над вещами. В отличие от коварных персидских самобранок, чары здесь были однородны, и оберег без малейшего промедления закрутился противосолонь так четко, что если кто и не знал, сразу мог догадаться, магия в вещах заложена чернейшая. Израэлю объяснений не потребовались.
— О боги, боги, какой позор! Конечно, мине следовало об этом подумать, но куда же бедному старому иудею уследить за всем миром? Морально-этические нормы славян таки отличаются от вязантских, у нас дома любовная магия не числится запретной, просто некоторые ее формы практически изжили себя и уже не находят поощрения в социуме и религии, абсолютно лишившись сакрального смысла… э, я понятно изъясняюсь?
— Вполне, — проворчал Упрям, потирая виски. Он знал довольно много греческих и ромейских корней, так что общий смысл сказанного был ему ясен: Рев пытается сыграть на разнице в законах. Обычная уловка. Только очень грубо исполненная. На что рассчитывал Бурезов, как собирался разрешать торг? — Товар снимается с продажи именем Волшебного Надзора и Славянской Правды. Израэль Рев, если ты не имеешь иного товара, покинь Волшебный ряд, в этом году тебе запрещено здесь появляться. Мм, сам товар изымается и до твоего отъезда будет содержаться на причале под стражей.
— Если я правильно помню, формулировка звучит-таки несколько иначе, — заметил Рев.
— Но суть верна, — вклинился Бурезов и провел над предметами «оргиастического культа» новым оберегом: — Налагаю запрет на сей товар, видимый и ясный каждому чародею в славянских землях. Отлучаю тебя от торговли в Дивном на пять лет.
Ну вот, а Упрям только-только собирался сделать это сам. Можно сказать, из-под носа у него перехватил Бурезов последнее действие. Однако же круто он обошелся — отлучение более чем на год присуждается обычно за недоказанное подозрение на преступный умысел — «до дальнейшего разбирательства». За оплошность так могли бы наказать, наверное, в престольной Ладоге… однако все в рамках закона.
И вот что странно — Израэль Рев не только не возражал, он выглядел даже… удовлетворенным. Что-то тут неясное творится. В чем замысел Бурезова, который от самого Каспия тащил ледащего купца, помнящего наизусть «формулировку» запрета?
Ответ пришел неожиданно, будто медленно зрел в голове и вдруг предстал во всей красе: да ведь они сговорились! Отлучение на пять лет и не могло взволновать Израэля Рева: у него все равно не было дел в Дивном. Ему требовалось только одно — избавиться от неудачного товара. И Бурезов вполне мог пообещать ему деньги за это маленькое представление перед князем. Почти наверняка Рев, уплывая, откажется взять с собой «оргиастические предметы», от которых гораздо больше хлопот, нежели проку…
Но это еще не все. Что-то осталось недосказанным, что-то стояло за все более хмурыми лицами Нещура и Велислава. Особенно — Велислава…
Чтобы поддержать блог, можете слать донаты через PayPal на svedok@yandex.ru. Донаты очень помогают наполнению блога новыми интересными материалами :)
#фэнтези #юмор #читать #ироническое_фэнтези #славянское_фэнтези