Солнце робко пробивалось сквозь листву, когда хоронили Нину Семёновну. Старое кладбище, покрытое высокой травой и первоцветами, хранило память о многих поколениях сельчан. Покосившиеся кресты стояли под разными углами, а между могилами пробивалась зелень, наполняя воздух пряным ароматом земли.
На похоронах собралось немного людей. В основном те, кого бабушка когда-то лечила травами, отпаивала целебными настоями и спасала от хворей. Они стояли поодаль, неловко переминаясь с ноги на ногу, стыдливо отводя глаза. Их взгляды упирались в свежую землю у ног, словно там можно было найти нужные слова утешения.
Люди бормотали что-то невнятное, кивали, кланялись свежему холмику, но их слова звучали неубедительно и фальшиво. Они торопливо расходились, оставляя Дашу одну у могилы, пахнущей влажной землёй. Никто не осмелился подойти ближе, никто не протянул руку помощи, не нашёл слов поддержки. Только редкие пчёлы, кружащие над цветущими деревьями, словно оплакивали уход Нины Семёновны.
Дом опустел окончательно. Теперь здесь были только Даша и Анюта. Крошечное тельце дочери казалось единственным источником тепла в этих стенах, пропитанных бабушкиным присутствием. Тишина стала осязаемой, давящей, густой, как кисель. Каждый скрип половицы, каждый шорох за окном отзывался в душе Даши острой болью.
Девушка двигалась механически, словно заводная кукла. Она кормила Анюту, перепеленывала её, убиралась в комнатах, вытирая пыль с подоконников, на которых ещё недавно бабушка выращивала рассаду. Её движения были безжизненными, лишёнными смысла, словно она выполняла какой-то ритуал, не понимая его сути. Руки действовали сами по себе, пока разум пытался укрыться от реальности.
Даша боялась остановиться, боялась закрыть глаза. Она знала: стоит ей только замедлить свой бег от действительности, как на неё нахлынет волна боли, способная разорвать её на части. Горе стояло за спиной, дышало в затылок, ждало момента слабости, чтобы обрушиться всей своей тяжестью.
В доме всё напоминало о бабушке: запах травяных сборов в шкафу, скрип дверцы буфета, трепетание занавесок на окне от легкого ветерка, шелест листвы за окном. Каждая вещь хранила её тепло, её присутствие, но теперь это тепло стало призрачным, словно мираж в пустыне.
Вместе с Ниной Семёновной оборвалась последняя ниточка, связывавшая Дашу с этим миром, с этими людьми. Теперь она осталась одна — хранительница древнего знания, мать маленькой Анюты, женщина, которой предстояло научиться жить без той, кто была её опорой, защитой и светом.
А за окном весна продолжала своё победное шествие: пели птицы, и трава пробивалась сквозь землю, напоминая о том, что жизнь продолжается, даже когда сердце разрывается от боли.
С наступлением темноты дом погрузился в плотную, чёрную как смоль тьму. Страх, словно живое существо, заползал в каждый уголок, цеплялся за тени, множился в скрипах старого дома. Даша обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь.
Она зажгла керосиновые лампы в каждой комнате — так всегда делала бабушка, когда ждала ночных гостей. Тёплые жёлтые огоньки разгоняли тьму, бросали причудливые тени на стены. «Под покровом ночи приходили все самые нуждающиеся, самые отчаявшиеся…» — вспомнились ей тихие бабушкины слова, произнесённые когда-то в этой самой комнате.
Даша обвела взглядом кухню. Всё здесь напоминало о бабушке: травяные сборы в мешочках на полках, старые записи, глиняные горшочки с мазями. Теперь эта ночь, первая после бабушкиных похорон, становилась её испытанием. Испытанием, к которому она не чувствовала себя готовой.
Анюта наконец уснула. Её тихое посапывание доносилось из колыбели, где малышка была убаюкана мерным покачиванием. Даша вздохнула с облегчением, прислушиваясь к спокойному дыханию дочери.
И тут на крыльце раздался звук — осторожный, крадущийся скрип половицы. Сердце Даши замерло, а потом забилось с бешеной силой, отдаваясь в висках тяжёлыми ударами. Она замерла, прислушиваясь.
Последовал тихий, нерешительный стук в дверь — такой робкий, что его можно было принять за шум ветра. Но Даша знала: это не ветер. Кто-то пришёл за помощью, либо чтобы поиздеваться… Она медленно, словно боясь нарушить тишину, подошла к двери. Её руки дрожали, дыхание перехватило. На крыльце было слышно чьё-то тяжёлое дыхание — человек за дверью волновался не меньше её самой.
— Кто там? — голос Даши прозвучал хрипло, чуждо, словно принадлежал кому-то другому. Она сама не узнала себя в этом дрожащем от волнения хрипе.
— Это я… Марина, — донёсся из-за двери едва слышный голос, в котором отчётливо слышалась паника. — Соседка. У меня… у Степана моего, опять, это… живот скрутило. До крика. Медсестра в области, а тут… Не знаю, куда деваться.
Даша медлила, её рука, тяжёлая от нерешительности, неторопливо потянулась к щеколде. За дверью стояла та самая женщина, которая ещё недавно язвительно кричала ей вслед про «отродье, которое только жизнь ей испортит». Когда дверь приоткрылась, на пороге стояла Марина — съёжившаяся от ночного холода и страха, закутанная в шерстяной платок. Её глаза лихорадочно блестели, а дыхание было прерывистым.
— Нина Семёновна… она всегда ромашковый отвар с тмином давала, — торопливо, путаясь в словах, проговорила женщина, заламывая руки в отчаянии. — Может… Может, ты…? Может, знаешь?
Даша молча отступила от двери, пропуская гостью внутрь, в тёплую кухню. Впервые она видела перед собой не злобную, мелочную сплетницу, а просто испуганную, отчаявшуюся мать, готовую на всё ради своего ребёнка. В груди у неё что-то надломилось — холодная обида, копившаяся годами, вдруг дала трещину, освобождая место для чего-то нового.
— Ждите здесь, — коротко бросила она и прошла вглубь дома, к сундуку.
Её шаги эхом отдавались в пустых комнатах. Даша вновь вспомнила о бабушке, о том, как легко и спокойно она справлялась с подобными ситуациями. Теперь это бремя лежало на плечах Даши.
В комнате было тихо, только мерно покачивалась колыбель с Анютой да потрескивали дрова в печи. Даша остановилась перед сундуком, глубоко вздохнула и медленно подняла крышку. Внутри, как и прежде, лежали вышиванки, письма, засушенный чертополох. Книга лежала сверху, ожидая этого момента. Руки Даши дрожали, когда она принялась листать массивный фолиант. Старые страницы, покрытые бисерным, убористым почерком многих поколений, шелестели под её пальцами. Её взгляд скользил по строчкам, пока не нашёл нужный рецепт — тот самый, что упомянула Марина. Но внезапно её внимание привлекла пометка, сделанная карандашом на полях знакомым бабушкиным почерком: «Если от газов — тмин. Если от нервов — мяту».
Даша замерла на мгновение, осознавая важность этой детали. Она медленно закрыла книгу и, глубоко вздохнув, направилась обратно в кухню.
— Он плакал? Перед тем, как живот заболел? — спросила она, глядя прямо в глаза Марине.
Та растерянно всплеснула руками, и в её глазах мелькнуло удивление, смешанное со стыдом.
— Да как же не плакать… Мы с мужем ругались, он слышал, испугался, ревел…
— Тогда с мятой, — тихо, но уже твёрже сказала Даша. Уверенность постепенно росла в ней, словно передаваясь от самой книги.
Она направилась к плите. Чугунный чайник занял своё место, и Даша начала готовить отвар. Тщательно отмеряя щепотки сушёных трав, она засыпала их в глиняный горшочек. Её движения становились всё более уверенными, словно сама бабушка направляла её руку. Даша залила травы крутым кипятком, накрыла горшочек чистым, вышитым ещё прабабушкой полотенцем — чтобы «настоялось да силы набралось».
Марина молча наблюдала за её действиями, и в её глазах читались тревожные вопросы: «А справится ли девка? Не навредит ли? Сможет ли?»
Но выбора у неё, как когда-то у многих других, кто оказывался ночью на этом пороге, не было.
Пока отвар настаивался, Даша вспоминала каждое бабушкино движение, её советы. Когда отвар был готов — ароматный, пропахший мятой и ромашкой — Даша аккуратно перелила его в тёмную стеклянную бутылку, которую бабушка всегда использовала для таких случаев.
— По столовой ложке каждый час. Не больше. И ребёнка своего не пугайте больше, — сказала она, протягивая бутылку.
Марина почти выхватила её из рук, положила на стол смятые, потрёпанные купюры.
— На… это… спасибо тебе, — пробормотала она, не поднимая глаз.
Даша лишь молча кивнула, не глядя на деньги. Они казались ей сейчас чем-то грязным, не имеющим никакого отношения к тому удивительному моменту передачи знания, которое только что состоялось в этих стенах.
Дверь закрылась с глухим стуком, и щеколда с металлическим звоном встала на место. В доме воцарилась особенная тишина, теперь она пахла иначе, свежезаваренными травами, ромашкой и мятой, решимостью и новым началом.
Руки Даши всё ещё мелко дрожали. Она не могла быть уверена на сто процентов, что отвар поможет маленькому Степану, что она всё сделала правильно. Но в глубине души она знала — она сделала первый шаг. Приняла первый вызов судьбы. И даже та, кто недавно смеялась над ней, теперь пришла за помощью, признавая её право на это место.
Медленно, словно боясь нарушить хрупкое равновесие спокойствия, Даша подошла к колыбели. В полумраке комнаты она вгляделась в лицо спящей Анюты. Малышка мирно посапывала, её щёчки были розовыми от сна, а губки чуть приоткрыты.
— Ничего, бабушка, — прошептала Даша в тишину дома, обращаясь к той, кого больше не было рядом. Её голос дрогнул, но она продолжила: — Я буду стараться. Я научусь. Обещаю.
И впервые за эти бесконечно долгие и тяжёлые дни, наполненные болью и одиночеством, по её лицу, обожжённому ветром, потекли слёзы. Но это были не слёзы отчаяния или жалости к себе. Это были слёзы осознания всего груза ответственности, который лег на её плечи. Слёзы понимания того, что она вступила на путь, с которого нет обратной дороги.
Она стояла так несколько минут, впитывая тишину дома, прислушиваясь к дыханию дочери, к тиканью часов, к далёкому шуму ветра за окном. Ей чудилось, что бабушка рядом, просто теперь по-другому. И что впереди её ждёт долгий путь, полный испытаний, но и смысла тоже.