Я всё ещё держала в руках тяжёлый пакет с продуктами, когда услышала его голос.
Спокойный, уверенный, чуть ласковый — тот тон, которым он говорил только с матерью.
— Да, мама, всё будет, как я и обещал, — сказал он. — Ты не волнуйся. Квартира будет наша.
У меня будто подкосились ноги. Ключ так и остался в замочной скважине.
О какой квартире он говорил? У нас была только своя двушка в ипотеке, а у его матери — маленькая однушка в спальном районе. Единственная квартира, которая могла быть «нашей» — это та, что принадлежала моим родителям. Трёшка в старом доме в центре, где я выросла. Квартира, в которой до сих пор пахло яблоками и маминым пирогом. Моя семья, моё детство. Моё будущее наследство.
Я стояла, не дыша, и слушала.
— Янка упрямая, — продолжал он, чуть понизив голос. — Но я всё улажу. Родители её старенькие, сами понимаешь… Это вопрос времени. Главное — не торопить. Когда всё решится, поставлю её перед фактом. Да, мама, целую.
Щёлкнула кнопка — и тишина.
Я медленно открыла дверь. Он стоял у плиты, с телефоном в руке. Увидел меня — и вздрогнул.
— О, ты уже пришла! — сказал слишком бодро. — Мама звонила. Говорит, помидоры в этом году уродились — прямо чудо!
Он попытался улыбнуться, но в уголках губ дрогнула фальшь.
Я поставила пакеты на стол и посмотрела прямо в глаза:
— О чём ты говорил с мамой, Мирон?
— Да я же сказал — о даче, — отмахнулся он. — Ты устала, садись, сейчас чай поставлю.
Я молчала секунду, две. Потом тихо, почти без интонации произнесла:
— Я слышала, Мирон. Про квартиру. Про моих родителей. Что ты там ей наобещал? Мою квартиру? Моё наследство?
Он замер. Лицо залилось красным, пальцы сжали пачку макарон, потом он резко бросил её на стол.
— Да что ты вечно подслушиваешь! — взорвался он. — Нельзя уже с родной матерью поговорить? Всё тебе мерещится!
— Не мерещится, — ответила я спокойно. — Я слышала, как ты обсуждаешь здоровье моих родителей. «Это вопрос времени», да? Скажи, ты ждёшь, когда они умрут, чтобы твоя мама переехала в их квартиру?
Он скривился, как от пощёчины.
— Прекрати истерику! — крикнул. — Мама просто хочет нам помочь. Она переживает, что мы в долгах по уши, а ты на кассе за копейки пашешь!
Я усмехнулась.
— Помочь? Это называется «помочь»? Придумать, как потратить чужое наследство? Меня даже не спросить?
В тот момент я впервые увидела его по-настоящему.
Не мужа, с которым прожила десять лет, а чужого человека — слабого, жадного, зависимого от матери. Того, кто способен говорить обо мне как о помехе.
Я вспомнила, как его мать — Вера Михайловна — годами жаловалась, что «на одну пенсию не проживёшь», но каждое лето сажала на даче розы редких сортов. Как вздыхала, что в её квартире «тесно», и мечтала о «большом доме, где все вместе».
Тогда это казалось безобидным. Теперь я поняла: она готовила почву. И Мирон клюнул.
— Ты просто эгоистка, — выпалил он вдруг. — Тебе плевать на мою мать! Она сына вырастила, а ты только и знаешь — своё тянуть! У твоих родителей всё есть! Им что, жалко?
Я смотрела на него и понимала — спорить бесполезно.
Он уже выбрал сторону.
— Ах вот как, — тихо сказала я. — Ну что ж, может, ты и прав. Может, пора и мне подумать о своём.
Я вышла из кухни. Он что-то кричал мне вслед, но я не слушала.
Обида гудела в груди, но вместе с ней поднималось другое чувство — холодная, острая решимость.
Этой ночью я не спала. Смотрела в потолок и думала, как защитить родителей. Как показать мужу и его матери, что со мной лучше не играть.
Сначала было страшно. Потом — спокойно.
Я всё продумала.
На утро я приготовила ему завтрак, улыбнулась, как ни в чём не бывало. Он расслабился, решил, что я «перебесилась».
А я знала — буря только начинается.