Нашу с Виктором общую мечту можно было потрогать руками. Она лежала в старой обувной коробке, перевязанной бечевкой, и пахла типографской краской и нашими надеждами. Это была увесистая пачка рекламных буклетов с фотографиями жилых комплексов. Мы разглядывали их вечерами, сидя на нашей крохотной съёмной кухне, где едва помещались двое. «Смотри, Ань, тут окна в пол, представляешь, сколько света будет?» — шептал муж, обнимая меня за плечи. А я представляла. Представляла, как варю кофе не на старой, вечно барахлящей плитке, а на современной варочной панели. Как выбираю цвет стен для детской. Как мы больше не будем вздрагивать от шагов хозяина квартиры за дверью.
Эта мечта стоила денег. Больших денег. Первоначальный взнос по ипотеке казался нам Эверестом, который мы вознамерились покорить. Мы были обычной молодой семьей: я — контент-менеджер в небольшой фирме, Витя — инженер на заводе. Звезд с неба не хватали, но работали усердно, не позволяя себе ни минуты слабости. Каждый месяц, в день зарплаты, мы проводили свой маленький ритуал: садились с двумя ноутбуками, открывали онлайн-банк и переводили почти все, что оставалось после оплаты аренды и коммуналки, на наш общий накопительный счет. Мы отказывали себе в новом телефоне, когда старый начинал откровенно сдавать. Я научилась шить, чтобы чинить одежду, а не покупать новую. Витя сам ремонтировал все, что ломалось. Это была наша общая борьба, и она нас только сближала. Каждая сэкономленная тысяча рублей была не просто бумажкой, а еще одним шажком к нашему собственному дому.
В этой нашей упорядоченной, расписанной по минутам и копейкам жизни было одно переменное — мама Виктора, Тамара Павловна. Наши с ней отношения я бы назвала напряженно-вежливыми. Словно мы обе шли по тонкому льду, боясь сделать неверный шаг и провалиться в ледяную воду откровенной неприязни. Она никогда не говорила мне гадостей в лицо. О, нет. Тамара Павловна была мастером пассивной агрессии, мастером непрошеных советов, завернутых в обертку фальшивой заботы.
Когда она приходила к нам в гости, ее цепкий взгляд оглядывал нашу скромную обитель, и начиналось: «Анечка, ну что же ты так стол накрыла? Вот я в твои годы для свекрови всегда три салата делала, не меньше. А тут… бутерброды». Или, пробуя мой суп: «Вкусно… диетически. Витеньке бы, конечно, понаваристее, он же мужчина, работает тяжело». Ее комментарии, как мелкие уколы, проникали под кожу. Она критиковала мою работу («сидишь целыми днями в своем интернете, глаза портишь, лучше бы на свежем воздухе больше бывала»), мой внешний вид («опять в брюках, ну что за мода у современной молодежи, никакой женственности»), наш быт («и зачем вам эта кофемашина, столько денег потратили, лучше бы…»). Виктор просил меня быть терпимее. «Ань, ну она же не со зла, — вздыхал он после очередного ее визита. — Просто поколение другое, она так заботу проявляет». Я кивала, стискивала зубы и пыталась проявлять ту самую терпимость.
А еще у Тамары Павловны была одна странная привычка, которую я до поры до времени списывала на возрастную рассеянность. Она постоянно «забывала кошелек». Это случалось нечасто, но регулярно. Зайдем после прогулки в магазин за хлебом и молоком — у кассы выясняется, что кошелька нет. «Ой, голова моя садовая! Анечка, заплати, а я тебе потом отдам». Сумма была небольшой, рублей триста-четыреста, и я, конечно, платила, неловко улыбаясь. Про «отдать» она, разумеется, тут же забывала. Пару раз она просила «выручить до пенсии», когда ей якобы не хватало на какие-то таблетки. Речь шла о паре тысяч, и я, скрипя сердцем, отрывала их от нашей ипотечной копилки, успокаивая себя тем, что это же мама мужа, ей надо помочь. Деньги, само собой, не возвращались. Я говорила об этом Вите, но он лишь отмахивался: «Ань, ну не обеднеем мы из-за пары тысяч. Маме же нужно было». И я снова затыкала свою тревогу куда подальше.
Все изменилось в один ничем не примечательный вторник. Раздался телефонный звонок. На экране высветилось «Тамара Павловна». Я мысленно приготовилась к очередной порции советов, но голос свекрови в трубке был непривычно ласковым, прямо-таки медовым.
— Анечка, золотце мое, здравствуй! — пропела она. — Как ты, моя хорошая? Не сильно на работе устаешь?
Я насторожилась. Такой тон не предвещал ничего хорошего.
— Здравствуйте, Тамара Павловна. Все в порядке, спасибо.
— Я вот что подумала, Анечка… Мы с тобой столько времени толком и не общались по-человечески. Все на бегу, все дела… А давай-ка мы с тобой завтра вечером вдвоем куда-нибудь сходим? В кафе посидим, по-девичьи поболтаем, а? Я тут одно местечко хорошее присмотрела, уютное такое. Хочется с тобой сблизиться, ты же мне теперь как дочка.
Мое сердце дрогнуло. А что, если это искренне? Что, если я все это время была к ней несправедлива? Может, она и правда хочет наладить мосты, а я, со своей подозрительностью, все порчу? Желание иметь нормальные, теплые отношения со свекровью пересилило все сомнения. Я хотела мира в семье, хотела, чтобы Виктору не приходилось разрываться между мной и матерью.
— Да, конечно, Тамара Павловна, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал от волнения. — Я с удовольствием.
На следующий день, отпросившись с работы на час пораньше, я надела свое лучшее платье — то самое, что берегла для особых случаев, — и поехала по указанному адресу. Это оказалось довольно дорогое кафе в центре города, с приглушенным светом, тихой музыкой и официантами в накрахмаленных рубашках. Я нервно огляделась и увидела машущую мне руку. Тамара Павловна сидела за большим круглым столом у окна. Вот только сидела она не одна.
Моя улыбка застыла на лице. Рядом со свекровью, тесно прижавшись друг к другу, хохотали три незнакомые мне женщины ее возраста, все ярко накрашенные, в цветастых блузках и с массивными золотыми украшениями на пальцах и шеях. Я подошла к столику, чувствуя, как внутри все холодеет.
— О, а вот и она! Наша спасительница! — весело и громко объявила Тамара Павловна, поднимаясь мне навстречу. Она обняла меня за плечи и повернула к своим подругам. — Девочки, знакомьтесь, это Аня, жена моего Вити. Наша спонсорша сегодня, — она подмигнула им, а потом, глядя на мое окаменевшее лицо, добавила со смешком: — Да шучу я, шучу! Просто душа у нее щедрая, вот что я хотела сказать! Проходи, Анечка, садись, мы тебя уже заждались!
Мне ничего не оставалось, как сесть на предложенное место. Вечер превратился в пытку. Я чувствовала себя не просто лишней, а каким-то неодушевленным предметом, вроде вазы с цветами на столе. Свекровь и ее подруги — Людмила, Галина и Валентина, как я выяснила, — полностью меня игнорировали. Они громко, перебивая друг друга, обсуждали свои болячки, цены на рынке, неблагодарных детей и внуков, сплетничали о соседях. Их разговоры были мне абсолютно чужды и неинтересны. Я сидела, как на иголках, заказав себе чашку самого дешевого кофе, и молча наблюдала за происходящим.
А наблюдать было за чем. Женщины, ничуть не стесняясь, заказывали одно блюдо за другим. Сначала были салаты с креветками и авокадо, потом какие-то мясные медальоны под вишневым соусом, затем рыбные стейки. Официант то и дело приносил им высокие бокалы с многослойными коктейлями и графины с соками. Их смех становился все громче, жесты — все размашистее. Я смотрела на это пиршество, и в моей голове билась только одна мысль: «Сколько же это будет стоить?». Мы с Витей на такую сумму могли бы жить неделю.
Наконец, спустя почти три часа этого тягостного представления, когда десерты были съедены, а последняя порция коктейлей выпита, Тамара Павловна театрально взмахнула рукой, подзывая официанта.
— Счёт, пожалуйста, молодой человек!
Парень в униформе через минуту вернулся с небольшой кожаной папкой и положил ее в центр стола. Наступила короткая, но очень выразительная тишина. Все четыре женщины внезапно замолчали и посмотрели на папку, потом на Тамару Павловну.
Та, в свою очередь, выдержала паузу, достойную великой актрисы. Затем она одарила меня своей самой невинной и обезоруживающей улыбкой, от которой у меня по спине пробежал холодок. Она взяла папку двумя пальцами, даже не заглянув внутрь, и плавно, с какой-то ленивой грацией, пододвинула ее через весь стол прямо ко мне.
— Анечка, заплати, милая, — произнесла она все тем же сладким, как патока, голосом. — А то я, старая, опять всю наличность дома оставила. Совсем память дырявая стала.
Я посмотрела на счет, потом на ее улыбающееся лицо, на три выжидающих взгляда ее подруг. В ушах зашумело. Сумма, пробитая в чеке, была астрономической. Это была почти половина того, что мы с Виктором откладывали за месяц на нашу мечту. На наш дом. И в этот момент что-то внутри меня сломалось. Вся моя вежливость, вся моя терпимость, все мои попытки «понять и простить» рассыпались в прах. Волна ледяного гнева смыла и растерянность, и обиду, оставив после себя лишь холодную, звенящую ярость. Нет. В этот раз так не будет. Я подняла глаза на свекровь, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал твердо и громко.
Кровь отхлынула от моего лица, а в ушах зазвенело так, словно рядом ударили в огромный медный гонг. Счёт. Огромный, расписанный на несколько позиций, с итоговой суммой внизу, от которой у меня на мгновение потемнело в глазах. Эта сумма была равна почти четверти нашей с Витей месячной экономии на ипотеку. И этот листок бумаги, этот вестник финансовой катастрофы, Тамара Павловна с милейшей, невинной улыбкой пододвинула прямо ко мне.
— Не наглейте! Почему это я должна платить за ваши посиделки? — слова вырвались сами собой, тихие, но твёрдые, как сталь. Я отодвинула счёт обратно на середину стола.
Улыбка свекрови застыла, а потом медленно сползла с лица, словно маска из подтаявшего воска. Её подруги, секунду назад оживлённо щебетавшие, замерли и уставились на меня с плохо скрытым возмущением.
— Анечка, ты что такое говоришь? — голос Тамары Павловны задрожал, наливаясь обиженными нотками. — Мы же семья. Я думала, ты будешь рада угостить меня и моих девочек.
— Я была бы рада выпить с вами кофе, как вы и предлагали, — отчеканила я, чувствуя, как внутри разгорается холодная ярость. — Но я не подписывалась спонсировать банкет для всего вашего коллектива. У меня нет лишних денег.
— Да как тебе не стыдно! — взвизгнула одна из подруг, полная дама в жемчугах. — Тамара Павловна к тебе со всей душой, а ты за каждую копейку трясешься! Жадность тебя погубит, девочка!
— Неблагодарная! — подхватила вторая, с ярко-фиолетовыми волосами. — Мы тут за ваше с Витей здоровье тосты поднимали, а она…
На нас начали оборачиваться с соседних столиков. Щёки горели огнём. Я чувствовала себя как на суде Линча. Но отступать было поздно, да и не хотелось. Вся накопившаяся усталость от её мелких манипуляций, от вечных «забытых кошельков» и непрошеных советов, спрессовалась в один тугой комок решимости.
— Я заплачу за себя, — я достала из сумочки несколько купюр и положила на стол. — За мой капучино и тот несчастный десерт, который вы мне практически впихнули. Остальное — не мои проблемы.
И тут Тамара Павловна разыграла свой коронный номер. Она схватилась за сердце, картинно ахнула и начала медленно оседать на бархатный диванчик.
— Ой, плохо мне… Сердце… Давление подскочило… — простонала она, закатывая глаза. — Довела старуху… родная невестка…
Подруги засуетились, заохали, одна закричала официанту, чтобы несли воды. Весь зал теперь смотрел на меня. На жестокую, жадную невестку, которая довела бедную пожилую женщину до приступа. Я смотрела на этот цирк с ледяным спокойствием. Внутри всё умерло. Я молча встала, накинула пальто и, не оглядываясь, пошла к выходу, под аккомпанемент шипения ей вслед: «Бессовестная!».
Домой я шла, не разбирая дороги. Холодный ноябрьский ветер бил в лицо, но я его почти не чувствовала. В голове билась одна мысль: «Как я это объясню Вите?». Я знала его маму. Знала, что прямо сейчас она звонит ему, рыдает в трубку, рассказывает свою версию событий, где она — невинная жертва, а я — чудовище.
Телефон зазвонил, когда я вставляла ключ в замочную скважину. На экране высветилось «Любимый». Я сглотнула и ответила.
— Аня, что там у вас произошло? — голос Виктора был напряженным. — Мне мама позвонила, она просто в истерике. Говорит, давление подскочило, скорую вызывали. Ты зачем так с ней? Зачем ты её опозорила на людях?
Я вошла в тёмную прихожую, нашу уютную прихожую, которая вдруг показалась чужой и холодной.
— Витя, это она меня опозорила! — мой голос сорвался. — Она привела с собой трёх подруг и пыталась заставить меня оплатить счёт на пять тысяч рублей! Это была спланированная акция!
— Ань, ну что ты такое говоришь? — в его голосе прозвучало разочарование, и это ранило больнее всего. — Мама просто хотела тебя со своими подругами познакомить. Ну, может, немного увлеклась. Она человек старой закалки. Можно же было быть мягче? Не доводить до скандала. Что тебе стоило заплатить? Мы бы потом разобрались.
— Разобрались? Как? — я почти кричала в трубку. — Ты бы просто отдал мне эти деньги из нашего общего бюджета! Из тех денег, что мы по крупицам собираем на квартиру! Твоя мама просто использовала меня, Витя! А ты… ты ей веришь.
— Она моя мать, Аня. И сейчас ей плохо. Пожалуйста, просто будь умнее в следующий раз, — сказал он устало и повесил трубку.
Я стояла посреди коридора и беззвучно плакала. Чувство предательства было оглушительным. Он не просто не поверил мне, он даже не попытался разобраться. Он выбрал её. Меня, свою жену, он только что попросил «быть умнее» и проглотить унижение. В ту ночь я поняла, что в своей борьбе за собственное достоинство я совершенно одна.
Спать я не могла. Образы того вечера смешивались в голове с обрывками прошлых воспоминаний, которые вдруг начали складываться в уродливую мозаику. Вот Тамара Павловна у кассы в гипермаркете, мы закупаемся продуктами к семейному празднику, полная тележка еды. И на кассе она хлопает себя по карманам: «Ой, Анечка, кошелёк, кажется, в другой сумке оставила! Заплати, дочка, я потом отдам». Конечно, не отдала. Я тогда списала это на рассеянность. А вот она звонит за неделю до пенсии: «Анечка, выручи, нужно срочно за кое-что заплатить, не хватает буквально пары тысяч. С пенсии сразу верну!». Деньги, разумеется, не вернулись. А сколько раз были эти «случайные» походы по магазинам, где она «просто посмотреть» заходила, а потом умоляюще смотрела на меня, когда ей нравилась какая-нибудь кофточка или шарфик? «Купи, Анечка, у тебя вкус такой хороший, а у меня сейчас совсем туго».
Каждая такая «случайность» обретала зловещий смысл. «Забытый кошелёк» всегда случался перед крупными тратами. Просьбы «в долг» всегда были именно на те суммы, которые вроде и неловко требовать обратно. Это была не рассеянность. Это была отлаженная система. Система выкачивания денег, прикрытая маской родственной любви и старческой немощи.
На следующий день, раздавленная и злая, я решилась на отчаянный шаг. Мне нужны были доказательства, или хотя бы подтверждение, что я не схожу с ума. Я вспомнила про Лидию Игоревну, жену родного брата свёкра. Она была женщиной прямой, хоть и немногословной. С Тамарой Павловной они поддерживали прохладные, но ровные отношения. Я нашла повод — приближался день рождения свёкра, и я решила якобы посоветоваться насчет подарка.
Я позвонила. Мы поговорили о пустяках, о погоде, о здоровье. Потом я осторожно перевела разговор.
— Лидия Игоревна, вы не знаете, что с Тамарой Павловной в последнее время? Какая-то она нервная стала. Мы тут в кафе сидели, так она чуть в обморок не упала…
На том конце провода повисла пауза. Потом Лидия Игоревна тихо хмыкнула.
— Нервная, говоришь? Анечка, голубушка, Тамара всегда была… артистичной натурой. Особенно когда дело касалось финансов. Она всю жизнь любила жить красиво, на широкую ногу, не всегда задумываясь, есть ли на это средства.
— То есть… — я боялась спугнуть её.
— То есть она всегда умела сделать так, чтобы за её красивую жизнь платил кто-то другой, — вздохнула Лидия Игоревна. — Сначала родители, потом муж мой, царствие ему небесное, потом твой свёкор. Анатолий всю жизнь на неё одну и работает. Она умеет быть очень убедительной, особенно с мужчинами. А если кто-то отказывает, тут же разыгрывается драма с сердцем и давлением. Мне это всё знакомо до боли. Так что ты, девочка, держи ухо востро.
Этого было достаточно. Мои подозрения обрели плоть. Я не сумасшедшая. Я просто последняя в длинной цепочке её спонсоров.
Но настоящая бомба ждала меня вечером. Измученная переживаниями, я бездумно листала ленту в социальной сети, пытаясь отвлечься. И вдруг наткнулась на фото одной из тех самых подруг свекрови, той самой, в жемчугах. На снимке они с фиолетоволосой приятельницей сидели в каком-то баре, весело чокаясь бокалами. Я машинально зашла на её страницу. И начала листать вниз. Один день, второй… И вот оно. Фото, сделанное за день до нашей встречи в кафе. На нём позировали все три подруги. А подпись… подпись была убийственной.
«Завтра идем гулять на полную катушку! Наша Тамарочка обещала сюрприз — её богатая невестка за всё платит!». И три смеющихся до слёз эмодзи.
У меня перехватило дыхание. Я смотрела на экран телефона, и буквы расплывались перед глазами. Вот оно. Чёрным по белому. Неопровержимое доказательство. Это был не экспромт, не внезапное желание «пошиковать». Это был заранее спланированный, оговоренный и согласованный грабёж средь бела дня. А я, «богатая невестка», была просто кошельком на ножках, который нужно было привести в нужное место и в нужный час.
Я сделала скриншот. Потом ещё один. Сохранила его в отдельную папку на телефоне и в облако. Ярость, что клокотала во мне, сменилась ледяным, кристально чистым спокойствием. Обида и боль от предательства мужа никуда не делись, но теперь к ним примешалось что-то ещё — холодная, звенящая решимость. Игра изменилась. Я больше не была растерянной жертвой. Теперь у меня на руках были все козыри. Я знала, что свекровь не оставит это так. После провала с кафе и публичного скандала она затаится, а потом нанесёт новый удар, ещё более коварный. Я знала, что это только начало. Следующий ход был за ней. Но теперь я была готова. Я ждала.
Две недели после того инцидента в кафе прошли в звенящей, густой тишине. Виктор был сам не свой. Он метался между желанием верить матери и очевидными фактами, которые я ему представила. Он извинился передо мной раз сто, но в глубине его глаз я все еще видела тень сомнения, мучительный вопрос: «А вдруг ты преувеличиваешь? Вдруг это простое совпадение?» Эта тень ранила меня больше, чем все выходки свекрови. Я же, вооружившись холодной решимостью, просто ждала. Я знала, что это было лишь началом. Манипуляторы такого калибра не сдаются после первой неудачной попытки, они лишь меняют тактику, заходят с другого фланга. И я не ошиблась.
Звонок раздался в субботу утром. Тамара Павловна щебетала в трубку так, словно никакого скандала в кафе и не было. Ее голос сочился медом и патокой.
— Анечка, деточка, у меня ведь скоро дата круглая! — начала она издалека. — Пятьдесят пять лет, представляешь? Старость не радость, как говорится. Так вот, я тут подумала... Не хочу я никаких пышных торжеств, никаких этих банкетов. Зачем напрягать детей, у вас и так каждая копейка на счету, я же все понимаю.
Я молча слушала, сжимая телефонную трубку до боли в костяшках. Каждое ее слово было фальшивым, как елочная игрушка, блестящая снаружи и пустая внутри.
— Так что мы решили скромненько, по-семейному посидеть. Только самые близкие, — продолжала она, выдерживая театральную паузу. — Я тут совершенно случайно нашла одно местечко, ресторанчик такой уютный, «Империал». Как раз столик на нашу компанию забронировала. Так что жду вас с Витенькой в следующую субботу, к семи часам. Да, и не вздумайте ничего дарить! Ваше присутствие — лучший подарок!
Я повесила трубку, и меня затрясло. Не от злости, а от абсолютной, кристальной ясности происходящего. «Империал». Самый дорогой и пафосный ресторан в нашем городе, где одно горячее блюдо стоило как наш недельный бюджет на продукты. «Скромненько». «Не напрягать детей». Это была не просто ловушка, это была наглая, циничная, идеально просчитанная операция. Она собиралась нанести ответный удар, и на этот раз — публично, перед всей семьей, чтобы выставить меня жадной и неблагодарной мегерой, а себя — несчастной жертвой.
Но в этот раз я была готова. Всю неделю я готовила свой контрудар. Сначала я позвонила в ресторан. Представившись организатором сюрприза для юбилярши, я вкрадчиво поинтересовалась, есть ли у них в зале большой экран или проектор. Администратор, приятный молодой человек, заверил меня, что в их VIP-зале, который как раз и забронировала Тамара Павловна, есть огромная плазменная панель, которую можно подключить к ноутбуку. За небольшую дополнительную плату, разумеется. Я согласилась не раздумывая, оплатив эту услугу заранее. Затем я до мелочей отредактировала аудиозапись разговора.
Тишина в машине была такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать. Она давила на уши, забивалась в легкие, мешала дышать. За окном проносились размытые огни ночного города, но я не видела ни вывесок, ни светофоров. Перед глазами до сих пор стояла картина из ресторана: застывшие лица родственников, искаженное гневом и унижением лицо Тамары Павловны, и Виктор, мой муж, смотрящий на свою мать так, словно видел ее впервые. Этот взгляд, полный ужаса и разочарования, был страшнее любого крика. Мы ушли, оставив за спиной разрушенный праздник и гробовое молчание, прерываемое лишь тихим звоном приборов, который администратор все еще держал в дрожащих руках.
Виктор вел машину, вцепившись в руль побелевшими костяшками пальцев. Его профиль в свете уличных фонарей был похож на высеченную из камня маску. Я молчала, потому что не знала, какие слова сейчас уместны. Поздравить с тем, что я оказалась права? Посочувствовать его боли? Любое слово казалось фальшивым, неуместным. Я просто сидела рядом, чувствуя себя опустошенной. Не было ни радости победы, ни злорадства. Была только глухая, ноющая усталость, будто я в одиночку тащила на себе огромный камень, и вот теперь, когда я его бросила, у меня просто не осталось сил.
Уже подъезжая к нашему дому, Виктор наконец нарушил молчание. Его голос был хриплым, безжизненным.
— Прости меня, Аня.
Он не повернул головы, продолжая смотреть на дорогу.
— Ты должен был простить меня. За то, что не верил. За то, что был слеп. За то, что позволил ей так с тобой обращаться. Я… я должен был защитить тебя. А я вместо этого просил «быть мягче». Я такой идиот.
Я медленно повернулась к нему. В его голосе было столько неподдельной боли и самобичевания, что моя собственная обида начала таять, уступая место сочувствию. Я осторожно положила свою руку поверх его, все еще сжимавшей руль.
— Ты не идиот, Вить. Ты просто любишь свою маму. И хотел верить в лучшее. Это нормально.
— Нормально — доверять, а не быть слепцом, — отрезал он. — Я видел все эти «мелочи». Забытый кошелек, просьбы «на пару дней», ее вечные жалобы на то, как ей тяжело. Но я списывал это на ее характер, на возраст. Я не хотел видеть в этом систему. Не хотел признавать, что моя мать… что она вот такая. А ты увидела. Ты одна пыталась бороться, а я тебе мешал. Прости.
Когда мы вошли в нашу маленькую, уютную квартиру, напряжение немного отпустило. Здесь был наш мир, наши правила. Здесь не было места лжи и манипуляциям. Виктор, не раздеваясь, прошел на кухню и налил себе стакан воды. Я подошла и обняла его со спины, прижавшись щекой к его напряженным лопаткам. Он вздрогнул, потом накрыл мои руки своими и глубоко вздохнул. Так мы стояли несколько минут, и это молчание было уже не тяжелым и давящим, как в машине, а исцеляющим. Оно говорило о том, что мы вместе, что мы справимся.
— Я люблю тебя, — прошептала я.
— И я тебя, — ответил он так же тихо. — Больше всего на свете. И я больше никогда не позволю никому тебя обидеть. Даже собственной матери.
В ту ночь мы говорили долго. Виктор рассказывал мне о своем детстве, о том, как мать всегда была для него центром вселенной, как отец, Григорий Иванович, всегда был на вторых ролях, тихий и незаметный, а она — яркая, громкая, всегда требующая внимания и восхищения. Он признался, что всегда чувствовал себя немного виноватым перед ней: за то, что мало помогает, за то, что «променял ее на жену», как она любила говорить в шутку. Он наконец понял, что все эти «шутки» были маленькими крючками манипуляции, на которые он исправно попадался всю свою жизнь. А я рассказывала ему о своем одиночестве, о том, как больно мне было видеть его недоверие, как я чувствовала себя предательницей, когда собирала доказательства против его матери.
Эта ночь стала для нас переломной. Мы не просто помирились. Мы заново отстроили фундамент наших отношений, сделав его прочнее, чем когда-либо. Мы стали командой. Не просто мужем и женой, а настоящими партнерами, которые смотрят в одну сторону и готовы защищать друг друга от всего мира. Мы оплатили по счету в ресторане только свою часть, ровно за два салата и два сока. Сумма была смешная по сравнению с общим чеком. Как Тамара Павловна выпутывалась из этой ситуации, мы не знали и знать не хотели. Мы просто вычеркнули этот вечер и все, что с ним связано, из своей жизни.
Следующие несколько дней прошли в какой-то новой, звенящей тишине. Телефон молчал. Никто из родственников не звонил — ни с упреками, ни с поддержкой. Видимо, семейный клан пребывал в шоке, переваривая увиденное. Мы с Виктором наслаждались этим затишьем. Ходили в кино, гуляли по осеннему парку, вечерами открывали ноутбук и снова, впервые за долгое время, смотрели планировки квартир в новостройках. Наша мечта об ипотеке снова стала казаться реальной, осязаемой. Казалось, мы вырвались из липкой паутины и теперь можем свободно дышать.
Но этот покой был обманчивым. Спустя дня три или четыре, в субботу утром, когда мы пили кофе и строили планы на выходные, раздался звонок на телефон Виктора. Незнакомый номер. Муж нахмурился, но ответил. Я видела, как его лицо менялось с каждой секундой. Он побледнел, выпрямился, а потом тихо сказал: «Да, отец. Мы сейчас приедем».
Он положил трубку и долго смотрел в одну точку.
— Что случилось? — спросила я, и сердце мое тревожно екнуло.
— Это отец. Он звонил с чужого номера. Сказал, что его телефон мать забрала. Он… он просит встретиться. Срочно. У него голос был… такой, Аня. Раздавленный. Я никогда его таким не слышал.
Мы встретились с Григорием Ивановичем в сквере недалеко от их дома. Он сидел на скамейке, ссутулившись, и казался на десять лет старше. Его обычно аккуратно зачесанные седые волосы были в беспорядке, а под глазами залегли темные, глубокие тени. Увидев нас, он попытался улыбнуться, но получилась жалкая, страдальческая гримаса. Мы сели рядом, и он несколько минут молчал, комкая в руках носовой платок.
— Спасибо, что приехали, — начал он наконец, и голос его дрогнул. — Я… я не знал, к кому еще обратиться. После того вечера… Тамара как с ума сошла. Кричит, плачет, винит всех вокруг: тебя, Аня, меня, подруг своих… Говорит, что вы ее опозорили на всю жизнь.
— Григорий Иванович, мы лишь показали правду, — мягко сказал Виктор.
— Я знаю, сынок, знаю, — свёкор поднял на нас глаза, и я увидела в них такую бездну отчаяния, что мне стало не по себе. — Правда оказалась страшнее, чем вы думаете. Гораздо страшнее. Дело не просто в ее характере, не в желании пожить красиво за чужой счет. Все гораздо хуже.
Он снова замолчал, собираясь с силами. Мы с Виктором переглянулись. Что может быть хуже?
— Я всю жизнь прожил с ней, — продолжил свёкор, глядя куда-то вдаль, на детскую площадку. — Я любил ее. И сейчас, наверное, люблю. Всегда знал, что она… любит прихвастнуть, любит, чтобы все было «не хуже, чем у людей». Я старался, работал на двух работах, чтобы она могла себе позволить и платья, и поездки. Но ей всегда было мало. А в последние год-полтора она стала совсем сама не своя. Дерганая, скрытная. Постоянно какие-то телефонные звонки, которые она уходила обсуждать в другую комнату. Я думал… ну, мало ли, женские секреты. А потом начали пропадать деньги. Сначала небольшие суммы из заначки, потом мои сбережения с книжки. Она клялась, что не брала. Я верил. Кого мне еще подозревать?
Он горько усмехнулся.
— А на том юбилее, когда ты, Анечка, все это показала… я впервые в жизни увидел ее настоящую. Не мою Тому, а чужую, злую, расчетливую женщину. Когда вы ушли, начался кошмар. Ее подруги от нее отвернулись, родственники смотрели с презрением. Ей пришлось унижаться, звонить сестре, чтобы та привезла денег расплатиться с рестораном… А дома… дома она во всем призналась.
Вот он, новый поворот, которого мы никак не могли ожидать. Оказалось, что Тамара Павловна, в погоне за «красивой жизнью» и легкими деньгами, связалась с какими-то очень сомнительными людьми. Это не были банки или официальные организации. Она вложила все свои и мои сбережения, как сказал Григорий Иванович, в некое «сверхприбыльное дело», которое обещало ей золотые горы. Естественно, все это оказалось обманом. Деньги испарились, а те, кто их взял, теперь требовали еще и «неустойку» за сорванную сделку. Суммы были астрономические.
— Она не просто потеряла все наши накопления за тридцать лет совместной жизни, — шептал свёкор, и по его щеке скатилась слеза. — Она попала в ужасную ловушку. Эти люди… они не шутят. Они звонили уже несколько раз. Угрожали. Говорили, что если мы не найдем деньги в течение месяца, они заберут квартиру. Нашу квартиру, понимаете? Единственное, что у нас есть. Она как-то умудрилась подписать какие-то бумаги, отдать им документы… Я не знаю всех деталей. Она сама толком ничего не понимает, только плачет. Этот юбилей в ресторане… это была ее последняя, отчаянная попытка. Она думала, что вы заплатите, и она сможет отдать хотя бы часть, чтобы выиграть время.
Мы с Виктором сидели, оглушенные этой новостью. Все встало на свои места: ее паника, ее нарастающая наглость, ее готовность пойти на публичное унижение. Это была не просто прихоть избалованной женщины. Это была агония человека, загнанного в угол.
— Прошу вас, — свёкор посмотрел на нас умоляюще. — Помогите. Не ради нее, ради меня. Я не хочу в свои шестьдесят пять лет оказаться на улице. У меня больше никого нет. Я знаю, что она натворила ужасных вещей. Знаю, что не заслуживает помощи. Но я… я не могу ее бросить. И я не могу потерять свой дом.
Звонок свёкра застал нас поздно вечером, когда мы сидели на кухне и молча пили чай. Напряжение после юбилейного скандала еще не отпустило, оно висело в воздухе плотным, удушливым туманом. Дом, который всегда был нашей крепостью, вдруг показался хрупким и уязвимым. Витя смотрел в одну точку, механически помешивая сахар в давно остывшей чашке. Я видела, как в его душе борются облегчение от прозрения и горькая боль от предательства самого близкого человека. Он не винил меня, ни разу, ни единым словом. Наоборот, весь вечер он только и делал, что извинялся — за свою слепоту, за то, что позволял матери так долго меня терзать, за то, что верил ее крокодиловым слезам. Но эта его боль отдавалась и во мне глухим, ноющим эхом.
Когда зазвонил телефон, Витя вздрогнул. Увидев на экране «Папа», он помрачнел еще больше и, бросив на меня извиняющийся взгляд, нажал на кнопку приёма, включив громкую связь. Голос Фёдора Семёновича, обычно такой ровный и басовитый, сейчас был надломленным и дребезжал, как старая пластинка.
— Витя… сынок… Прости, что поздно.
— Пап, что-то случилось? С мамой всё в порядке? — несмотря ни на что, в голосе Виктора прозвучала тревога.
В трубке послышался тяжелый вздох.
— С ней-то как раз ничего… Внешне. Витя… Аня… Я знаю, вы сейчас… вы имеете полное право нас и на порог не пускать. Но у нас беда. Настоящая.
Я напряглась, внутренний радар на манипуляции взвыл сиреной. Неужели новый акт трагикомедии? Но то, что мы услышали дальше, не было похоже на очередной спектакль. Фёдор Семёнович, заикаясь и подбирая слова, рассказал нам правду. Оказалось, что постоянная мания величия Тамары Павловны, ее стремление пускать пыль в глаза и жить не по средствам привели к катастрофе. Несколько месяцев назад она втайне от мужа вложила все их скромные сбережения, отложенные на старость, в какую-то сомнительную финансовую схему, обещавшую баснословные прибыли. Какая-то «элитная инвестиционная группа», которая на деле оказалась обычными мошенниками. Естественно, все деньги испарились, а «инвестиционная группа» превратилась в группу очень настойчивых людей, которые теперь требовали вернуть несуществующую прибыль и угрожали… Угрожали не физически, нет. Они угрожали оглаской. Тем, что расскажут всем соседям, всем знакомым, всем родственникам, какой «финансисткой» оказалась Тамара Павловна. Для нее, так дорожившей своей репутацией и статусом, это было страшнее всего.
— Они звонят каждый день, — шептал Фёдор Семёнович. — Угрожают прийти к нам на работу… Рассказать всё… Тамара в панике. Она боится, что из-за этого позора нас могут и с квартиры попросить… Хозяин у нас человек строгий. Узнает, что мы ввязались в такую историю… Я не знаю, что делать, дети. Она натворила дел, а мне теперь… нам теперь… расхлебывать. Сумма для нас неподъемная. Я всю жизнь работал честно, копейку к копейке… и вот так, в один миг…
Он замолчал, и мы услышали, как в трубке всхлипнул взрослый, сильный мужчина. В этот момент вся моя злость на свекровь куда-то испарилась, сменившись странной, холодной жалостью. Не к ней. К нему. К этому обманутому, раздавленному человеку, который всю жизнь прожил с хищницей, принимая ее за домашнюю кошку.
Виктор отключил звонок и долго смотрел на меня. Его лицо было пепельно-серым.
— Ань…
— Я всё слышала, — тихо ответила я.
— Я не знаю, что сказать. Это… это дно.
— Да, — согласилась я. — Это оно.
Мы просидели в тишине еще, наверное, минут двадцать. Я перебирала в голове варианты. Просто отвернуться? Сказать: «Сами заварили, сами и расхлебывайте»? Я имела на это полное моральное право. Тамара Павловна ни секунды не задумалась бы, окажись я на ее месте. Она бы еще и сплясала на моих руинах. Но глядя на убитое горем лицо мужа, я понимала, что не смогу так поступить. Это был его отец. Человек, который, в отличие от жены, всегда относился ко мне с тихим, искренним уважением. Оставить его один на один с этой бедой означало бы предать не только его, но и ту лучшую часть Виктора, которую он от отца унаследовал.
— Мы не дадим ей денег, — сказала я твёрдо, и Витя поднял на меня удивленные глаза. — Ни одной копейки ей в руки. Я не верю, что она не найдет, куда их пристроить, чтобы снова влипнуть в какую-нибудь авантюру.
— Но… как тогда? — растерянно спросил он.
— Если мы решим помочь, то сделаем это на наших условиях. На очень жестких условиях. Она думала, что она тут самая умная и хитрая? Что ж, пора ей узнать, что бывает, когда ты переходишь дорогу людям, которых считала глупее себя.
На следующий день мы втроем — я, Витя и Фёдор Семёнович — сидели в гостиной свекрови. Сама виновница торжества забилась в кресло в углу, кутаясь в шаль, и пыталась изображать жертву вселенской несправедливости. Но ее глаза бегали, в них уже не было былой надменности, только страх и растерянность. Она явно не ожидала, что муж вынесет сор из избы.
— Тамара Павловна, — начала я спокойным, деловым тоном, от которого она вздрогнула. — Нам известна ваша… ситуация. Мы готовы помочь. Но не вам. А Фёдору Семёновичу. И только при полном и безоговорочном соблюдении наших условий.
Она фыркнула, пытаясь вернуть себе прежнюю спесь:
— Что еще за условия? Вы будете мне, матери, ультиматумы ставить?
— Будем, — отрезал Виктор, и его голос прозвучал как сталь. — Твое материнство закончилось на том банкете, мам. Теперь мы говорим как взрослые люди, решающие очень серьезную проблему, которую создала ты одна. Итак, первое.
Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза.
— Мы сами связываемся с этими… людьми. И решаем вопрос напрямую. Выясняем точную сумму и передаем ее из рук в руки, чтобы закрыть эту историю раз и навсегда. Ты, мама, в этом процессе не участвуешь никак. Никаких денег ты не увидишь.
Тамара Павловна открыла рот, чтобы возразить, но Фёдор Семёнович бросил на нее такой взгляд, что она осеклась.
— Второе, — продолжила я. — С этого дня всеми семейными финансами полностью и безраздельно управляет Фёдор Семёнович. Все карты, все счета переходят под его контроль. Твоя, Тамара Павловна, задача — приносить ему чеки за покупки продуктов. Карманные деньги на шпильки-булавки будешь получать в строго оговоренном размере. Любая попытка завести «тайный» счет или взять где-то деньги в обход мужа будет расцениваться нами как прямой обман. И тогда уж извините, никакой помощи больше не будет. Никогда.
Лицо свекрови исказилось. Лишить ее власти над деньгами — это было равносильно тому, чтобы лишить ее воздуха. Это был удар под дых, прямо в центр ее манипуляторской вселенной.
— И третье, — закончил Витя. — Самое важное. Ты начинаешь работать со специалистами. С финансовым консультантом, чтобы вправить тебе мозги на место и объяснить, что деньги не растут на деревьях. И с психологом. Потому что твое поведение, мама, ненормально. Твоя тяга к показухе, твоя ложь, твои манипуляции — это болезнь, и ее нужно лечить. Мы готовы оплатить первых несколько сеансов. Откажешься — мы умываем руки. Выбирай.
В комнате повисла мертвая тишина. Тамара Павловна смотрела то на меня, то на сына, то на мужа, и в ее глазах метался ужас. Она искала поддержки, лазейки, хоть какой-то трещинки в нашей общей обороне, но не находила. Муж сидел с каменным лицом, сын смотрел с холодным разочарованием, а я… я просто ждала. Она была загнана в угол. Абсолютно одна. Впервые в жизни ей некем было манипулировать. Власть, которую она так тщательно выстраивала годами, рухнула в одночасье.
— Я… — прошептала она, и голос ее сорвался. Слезы, настоящие, горькие слезы унижения и бессилия, покатились по ее щекам. — Я согласна.
Это была долгая и неприятная процедура. Мы действительно встретились с теми «представителями», которые оказались на удивление сговорчивыми, как только поняли, что имеют дело с серьезно настроенными людьми, а не с запуганной пенсионеркой. Мы погасили всю сумму, которую она успела «вложить» в их воздух. Фёдор Семёнович с несгибаемой решимостью взял под контроль все семейные активы. Мы нашли для Тамары Павловны хорошего психолога, и, к моему удивлению, она действительно начала ходить на сеансы. Ее мир перевернулся. Из королевы она превратилась в просительницу, из дирижера — в послушную скрипку в оркестре, которым теперь управляли другие.
Прошло полгода. Мы с Витей сидели в нашей маленькой съемной кухне, но атмосфера в ней была совершенно другой. Легкой, счастливой. Перед нами на столе лежал глянцевый каталог и план нашей будущей квартиры. Той самой, на которую мы так долго копили. Скандал с юбилеем и последующие события, как ни странно, не разрушили, а закалили нас. Мы прошли через огонь и не отпустили руки друг друга. Теперь мы знали, что можем доверять друг другу на все сто.
В этот момент мой телефон тихо звякнул. Я взяла его, ожидая увидеть сообщение от риелтора или подруги. Но на экране высветилось имя, от которого у меня до сих пор холодело внутри: «Тамара Павловна». Я напряглась, готовясь к очередной просьбе, жалобе или скрытой манипуляции. Но сообщение состояло всего из одного слова.
«Спасибо».
Простое, короткое слово. Без восклицательных знаков, без смайликов, без подтекста.
Я не ответила. Я просто молча повернула экран телефона к Вите. Он прочитал, поднял на меня глаза, и в них отразилось то же самое, что чувствовала и я: не прощение, нет, но какое-то тихое, окончательное завершение этой долгой и изматывающей войны. Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. Мы ничего не сказали. Мы просто переглянулись и улыбнулись друг другу. Мы победили. Не только ее, но и собственные страхи и сомнения. Мы сохранили свою семью и, как ни парадоксально, помогли сохранить его семью. Но теперь — на наших, честных условиях.