Я всегда любила свою квартиру. Не просто как место, где можно спать и есть, а как… свое собственное королевство. Маленькое, на пятом этаже старой панельки, но мое. Каждый гвоздь в стене, каждая чашка на кухне, каждый цветок на подоконнике — всё это было результатом моих бессонных ночей, работы на двух ставках, вечной экономии на себе. Я помню, как въехала сюда три года назад. Пустые стены гулко отзывались на каждый шаг, пахло свежей краской и свободой. Это было мое место силы, моя крепость. А потом в этой крепости появились постояльцы.
Все началось полгода назад, когда мама позвонила в слезах. Ее второй муж, дядя Толя, как она его называла, потерял работу. Снова. Их съемная квартира стала им не по карману, и идти было некуда.
— Оленька, доченька, всего на пару месяцев, — умоляла она в трубку, и ее голос дрожал. — Толя вот-вот найдет новую работу, у него столько предложений, ты же знаешь, он специалист. Просто перекантоваться…
Я знала. Знала, что «специалист» Толя последний раз работал по специальности лет десять назад. Знала, что «предложения» — это в основном просмотр спортивных каналов на диване. Но я знала и другое: заплаканные глаза мамы, ее страх остаться одной на улице.
— Конечно, мама. Приезжайте, — выдохнула я, чувствуя, как стены моей крепости начинают сжиматься.
Первые недели были даже сносными. Мама взяла на себя хозяйство, суетилась на кухне, пытаясь быть полезной. В квартире пахло пирогами и уютом. Анатолий был вежлив, называл меня «нашей спасительницей» и целыми днями с серьезным видом «мониторил рынок труда» со своего смартфона, удобно устроившись на моем диване. Том самом диване, на который я копила четыре месяца. Но постепенно атмосфера менялась. Запах пирогов остался, а вот ощущение уюта испарилось. Его вытеснило глухое, постоянное раздражение.
Мой дом перестал быть моим.
Вечером я приходила с работы уставшая, мечтая о тишине и горячей ванне, но вместо этого попадала в филиал семейного пансионата. Телевизор в гостиной орал на полную громкость, Анатолий комментировал политические ток-шоу, а мама бегала между ним и кухней, спрашивая, не желает ли «Толенька» еще чаю с ее свежими булочками. Моя комната стала единственным островком спасения, но и туда постоянно просачивались звуки их жизни.
— Оля, сделай потише музыку, у папы голова болит, — стучала мама в дверь.
Он не был моим папой. Мой родной отец умер, когда мне было десять. Этот полный, обрюзгший мужчина с вечно недовольным выражением лица не имел ко мне никакого отношения. Но я молчала. Ради мамы.
«Это временно, — твердила я себе, засыпая под бурчание телевизора за стеной. — Скоро он найдет работу, и они съедут. Нужно просто потерпеть. Мама выглядит счастливой, она так боится одиночества».
Два месяца превратились в три. Три — в четыре. На все мои робкие вопросы о поиске работы Анатолий отвечал одинаково.
— Оленька, ты не понимаешь. Сейчас кризис, — важно говорил он, не отрывая взгляда от экрана. — Я не могу пойти на первую попавшуюся должность. Я должен соответствовать своему уровню.
Его уровень, судя по всему, предполагал должность не ниже генерального директора с личным диваном и круглосуточным доступом к холодильнику. Моему холодильнику. Раздражение внутри меня росло, как снежный ком. Я стала замечать мелочи. Мой дорогой шампунь, которого мне хватало на полгода, закончился за месяц. Пачка элитного кофе, который я позволяла себе по выходным, исчезла за неделю. На мои вопросы мама виновато опускала глаза.
— Ой, дочка, прости. Толенька любит хороший кофе, я думала, ты не будешь против.
Я была против. Я была против всего. Против того, что из моего дома сделали проходной двор. Против того, что я содержу взрослого, здорового мужика. Против того, что моя собственная мать смотрит на меня так, будто я жадная эгоистка, не желающая поделиться последним с «семьей». Но я продолжала молчать, сглатывая обиду. Я копила деньги на отпуск. Мечтала о море, о двух неделях тишины где-нибудь на побережье. Эта мысль грела меня и давала силы терпеть. Я откладывала каждую свободную копейку в старую шкатулку, которую мне подарила еще бабушка. Это был мой секрет. Мой билет на свободу.
Однажды в пятницу я пришла домой особенно измотанная. Впереди были длинные выходные, и моя подруга Света предложила устроить у меня девичник. Просто посидеть, посмотреть кино, поболтать. Я подумала, что это отличная идея — хоть на вечер почувствовать себя хозяйкой в собственном доме.
— Мам, — начала я как можно мягче, когда мы остались на кухне вдвоем. Анатолий дремал в гостиной. — У меня к вам просьба. Вы не могли бы на выходные съездить на дачу? К нам Света придет с ночевкой, хотелось бы посидеть спокойно.
Дача принадлежала маминой сестре, тете Вере. Пустой домик в часе езды от города. Летом они иногда ездили туда. Мама замерла с полотенцем в руках. Ее лицо выразило целую гамму чувств — от удивления до паники.
— На дачу? Сейчас? Оля, но там же холодно, сыро…
— Я дам вам обогреватель, теплые пледы. Ну пожалуйста, мам. Всего на одну ночь. Я так устала, хочу просто отдохнуть.
В этот момент из гостиной донесся недовольный голос Анатолия.
— Что там за тайные совещания? Лариса, иди сюда, сейчас самое интересное начнется.
Мама вздрогнула и виновато посмотрела на меня.
— Я поговорю с ним, — прошептала она и скрылась за дверью.
Я осталась на кухне, стиснув кулаки. Я прошу их уехать из МОЕЙ квартиры на одну ночь, и это вызывает такие проблемы! Что происходит? Почему я должна чувствовать себя так, будто прошу о величайшем одолжении?
Через десять минут мама вернулась. Вид у нее был измученный.
— Хорошо. Мы поедем. Но только если ты дашь нам денег на бензин и на продукты. И… Толя говорит, что его осенняя куртка совсем износилась. Может, ты добавишь немного на новую? В городе как раз распродажи.
Я смотрела на нее и не верила своим ушам. Они живут у меня полгода, полностью на моем обеспечении, и теперь выставляют мне условия, чтобы освободить мою же квартиру на полтора дня. Что-то внутри меня оборвалось. Та тонкая ниточка терпения, за которую я так долго цеплялась.
— Хорошо, — холодно ответила я, доставая кошелек.
Я дала им денег больше, чем они просили. На куртку, на бензин, на еду на неделю вперед. Лишь бы они уехали. Лишь бы я их не видела.
На следующее утро они, собрав внушительную сумку, наконец уехали. Анатолий, проходя мимо, снисходительно похлопал меня по плечу.
— Не скучай тут без нас, спасительница.
Когда за ними закрылась дверь, я несколько минут просто стояла посреди коридора, наслаждаясь тишиной. Она была такой плотной, такой настоящей. Я медленно обошла квартиру. Вот продавленное место на диване. Вот стопка журналов со сканвордами на моем кофейном столике. Вот чужие тапочки у порога. Это не мой дом, — с горечью подумала я. — Это общежитие.
Я решила сделать генеральную уборку. Выбросить весь хлам, вычистить каждый угол, чтобы символически вернуть себе свое пространство. Я начала с гостиной. Когда я протирала пыль под телевизором, моя рука наткнулась на какой-то чек. Он был смят и засунут глубоко в щель между тумбой и стеной. Я машинально развернула его.
Чек был из дорогого ресторана в центре города. На двоих. Сумма была внушительной — примерно четверть моей месячной зарплаты. А дата… Дата стояла прошлой среды. В тот день я работала до девяти вечера, а когда вернулась, мама сказала, что они скромно поужинали гречкой и смотрели сериал. Анатолий тогда еще жаловался на «тяжелые времена».
Холодок пробежал у меня по спине. Откуда? Откуда у них такие деньги? И почему они мне солгали? Я попыталась найти логическое объяснение. Может, это старый чек? Может, они с кем-то встречались, и за них заплатили? Но интуиция кричала, что здесь что-то не так.
Я продолжила уборку, пытаясь отогнать дурные мысли. Заглянула в шкаф в прихожей, чтобы достать пылесос. На полке, где лежали гостевые полотенца, я заметила какой-то незнакомый пакет из ювелирного магазина. Дорогого, известного бренда. Пакет был пуст. Я точно знала, что никогда не делала там покупок. Я покрутила его в руках. Зачем он здесь? Кому?
Вечером пришла Света. Увидев мое лицо, она сразу все поняла.
— Опять твои жильцы? — спросила она, ставя на стол торт.
Я рассказала ей про чек и про пакет.
— Оль, ты серьезно? — Света смотрела на меня в упор. — Они сидят на твоей шее, врут тебе в глаза и, похоже, шикуют за твоей спиной. Ты собираешься это терпеть?
— Я не знаю, что думать, — честно призналась я. — Может, я всё не так поняла. Мама бы не стала…
— Твоя мама, может, и не стала бы. А вот ее драгоценный Толенька — запросто. А мама просто пойдет у него на поводу. Оля, открой глаза! Они тебя используют.
Мы проговорили до поздней ночи. Света была резка, но ее слова падали на подготовленную почву. Мои собственные сомнения, которые я так долго гнала от себя, теперь выползали наружу, подкрепленные ее доводами.
А что, если Света права? Что, если все это время я была просто удобным ресурсом? Кошельком, крышей над головой… А не дочерью и спасительницей.
Утром, проводив Свету, я почувствовала укол тревоги. Что-то было не так. Какое-то смутное беспокойство, которому я не могла найти причину. Я решила проверить свою шкатулку с деньгами на отпуск. Она стояла глубоко в шкафу, под стопкой постельного белья. Я достала ее, сердце колотилось где-то в горле. Открыла крышку.
Шкатулка была пуста.
Все. Абсолютно все деньги, которые я копила почти год, исчезли. Двадцать тысяч, которые я положила туда на прошлой неделе после получения зарплаты. И все, что было до этого. Я вытряхнула из нее старые открытки, пару пуговиц… Денег не было.
Я села на пол прямо там, в коридоре. В ушах звенело. Не может быть. Этого просто не может быть. Я сама их куда-то переложила и забыла. Да. Точно. Я же такая рассеянная в последнее время. Я начала лихорадочно рыться в ящиках комода, заглядывать в книги, проверять карманы старых курток. Ничего.
Но они не могли. Это же мама. Родная мама. Она бы никогда не взяла мои деньги. Никогда.
Я схватила телефон и набрала ее номер. Гудки шли долго. Наконец, она ответила. Голос был какой-то сонный и… чужой.
— Алло? Оленька? Что-то случилось?
— Мам, вы где? Как вы там?
— Ой, все хорошо, дочка. Сидим, чай пьем. На даче так свежо, хорошо… — в ее голосе звучала фальшь, я слышала ее за тысячи километров. А на заднем плане я вдруг отчетливо расслышала шум проезжающих машин и какой-то музыкальный рингтон, похожий на те, что играют в торговых центрах. Совсем не похоже на тишину загородного домика.
— Мам… — начала я, но осеклась. Что я ей скажу? Что у меня пропали деньги? Что я подозреваю ее? — Я просто хотела спросить… Ты не видела мою старую шкатулку? Деревянную такую.
В трубке на несколько секунд повисла тишина.
— Шка-шкатулку? — заикаясь, переспросила она. — Нет, доченька, не видела. А что?
— Да так, не могу найти. Ладно, не буду вам мешать. Отдыхайте.
Я повесила трубку. Руки у меня тряслись. Она врала. Я это чувствовала каждой клеткой своего тела. Они не на даче. Тогда где? И что происходит? Чек из ресторана, пустой пакет из ювелирного, пропавшие деньги, ложь по телефону… Кусочки мозаики начали складываться в уродливую, чудовищную картину. Но мой мозг отказывался ее принимать.
Я провела остаток дня как в тумане. Механически бродила по своей пустой, гулкой квартире, и тишина больше не казалась мне благом. Она давила, душила, была наполнена моими страхами и подозрениями. К вечеру воскресенья я была полностью измотана. Я почти убедила себя, что сошла с ума, что все это — лишь плод моего уставшего воображения.
И тут они вернулись.
Они вошли в квартиру шумные, румяные, с пакетами из супермаркета.
— Оленька, мы тебе тут йогуртов твоих любимых купили! — щебетала мама, выкладывая продукты.
Анатолий с довольным видом опустился на диван. На нем была новенькая, дорогая на вид осенняя куртка. Та самая.
— Ну что, отдохнула от нас, хозяйка? — спросил он с ухмылкой.
Я молча кивнула. Я смотрела на них и видела совершенно чужих людей. Мать с бегающими глазами и самодовольного, лоснящегося мужика, который только что потратил мои деньги, заработанные потом и кровью. Горечь подкатила к горлу.
— Как на даче? — спросила я ровным голосом. — Не замерзли?
— Что ты! — всплеснула руками мама. — Так хорошо! Тишина, природа… Толя даже дров наколол, печку затопили.
Анатолий важно кивнул, подтверждая эту наглую ложь.
И в этот момент мой взгляд упал на его ботинки. Они были идеально чистыми. Ни пылинки, ни комочка грязи. А на даче у тети Веры дорога была не асфальтированная, и после недавних дождей там было настоящее месиво из глины. Вернуться оттуда в чистой обуви было невозможно.
Эта деталь, такая незначительная, стала последней каплей. Я поняла всё. Поняла, что меня держат за полную дурочку. Поняла, что мое терпение, моя любовь, моя забота были просто растоптаны. Но я не устроила скандал. Нет. Внутри меня наступила ледяная тишина. Я просто смотрела на них, а в голове уже созревал план.
На следующий день я взяла на работе отгул. Дождалась, когда они, позавтракав моей едой, отправятся на свою обычную «прогулку по магазинам». Как только за ними закрылась дверь, я позвонила по номеру, который нашла в интернете.
— Мастер по замене замков, слушаю вас.
— Здравствуйте. Мне нужно срочно поменять все замки во входной двери. Сколько это будет стоить?
— Через час буду у вас, — ответил деловитый голос.
Пока я ждала мастера, я собрала их вещи. Все, до последней мелочи. Мамины халаты, бесчисленные тюбики с кремами, Толины спортивные штаны и тапочки. Я аккуратно сложила все в большие мусорные пакеты. Не из злости, а с каким-то холодным, отстраненным чувством, будто я провожу санитарную обработку своего дома. Я выставила эти пакеты на лестничную площадку.
Мастер приехал быстро. Он работал молча и сосредоточенно. Звук дрели и скрежет металла были для меня музыкой. Музыкой освобождения. Он вручил мне новый комплект ключей. Они были блестящими, гладкими и тяжелыми. Я заперла дверь на два новых, надежных оборота. Повернула ручку. Закрыто.
Я сделала шаг назад и глубоко вздохнула. Воздух в квартире стал чище.
Прошло около двух часов. В дверь позвонили. Потом еще раз, настойчивее. Потом начали дергать ручку. Я смотрела на дверь, не шевелясь. Сердце стучало ровно, без паники.
Раздался грохот — в дверь забарабанили кулаками.
— Оля! Открой! Что с замком? Мы в квартиру попасть не можем! — кричал голос матери.
Я молчала.
— Оля, ты что там, оглохла?! — это уже рявкнул Анатолий. — Открывай давай, не до шуток!
Я спокойно взяла свой телефон, нашла мамин номер и нажала вызов. Через секунду барабанный бой за дверью прекратился, и я услышала, как мама ответила на звонок.
— Оля? Ты дома? Мы войти не можем, ты чего дверь заперла?
Я поднесла телефон к губам.
— Собирай вещи, мама, — жестко и четко сказала я в трубку, слыша свой собственный голос будто со стороны. — Они стоят на лестничной площадке. И прихвати своего муженька-лентяя. Вы здесь больше не живете.
В трубке повисла оглушительная тишина. Потом раздался сдавленный всхлип.
— Доченька… как же так… за что?..
— За всё, мама, — ответила я и повесила трубку.
За дверью началось что-то невообразимое. Крики, угрозы от Анатолия, рыдания матери. Я просто сидела на диване и слушала, как моя старая жизнь бьется в агонии за надежной стальной дверью. Я не чувствовала ни злости, ни радости. Только пустоту и огромное, безмерное облегчение.
Через час все стихло. Я выглянула в глазок. Лестничная площадка была пуста. Пакеты с вещами исчезли.
Вечером мне позвонила тетя Вера, мамина сестра.
— Оля, это правда? Ты выгнала мать?
— Правда, — ровно ответила я.
Тетя Вера тяжело вздохнула в трубку.
— Я, наверное, не должна была молчать… Но Лариса просила… В общем, этот ее Анатолий… Он не в первый раз такое проворачивает. До твоей мамы у него была женщина в соседнем городе. Он точно так же втерся к ней в доверие, жил за ее счет, а потом обобрал до нитки и исчез. Твоя мама знала об этом. Я ей рассказывала. Но она не поверила, сказала, что это всё клевета, что с ней он другой.
Мир под моими ногами качнулся. Значит, она знала. Она знала, с кем связалась. И все равно привела его в мой дом. Позволила ему обворовывать меня. Это было даже хуже, чем я думала. Это было не просто слабоволие. Это было соучастие.
На следующий день я, убираясь уже в своей, настоящей тишине, нашла еще кое-что. Под матрасом на их кровати, которую я собиралась выкинуть, я обнаружила квитанцию из ломбарда. В ней были перечислены: золотая цепочка — подарок моего отца на шестнадцатилетие, и бабушкины сережки. Вещи, которые я считала давно потерянными. Они просто заложили их. За копейки.
Я села на пол и впервые за все это время заплакала. Я плакала не от злости. Я плакала от боли и обиды. Оплакивала не пропавшие вещи, а свою наивность, свою убитую веру в самого близкого человека.
Прошла неделя. Потом вторая. Квартира постепенно наполнялась мной. Запахом моего кофе по утрам. Тихой музыкой по вечерам. Моими мыслями. Я выкинула старый продавленный диван и купила новое кресло. Я расставила на подоконниках новые цветы. Я снова начала дышать.
Мама больше не звонила. Однажды я получила от нее длинное сообщение. Она писала, что ушла от Анатолия, что живет у тети Веры и ищет работу. Писала, что ей очень стыдно, и просила прощения. Я прочитала и ничего не ответила. Не потому, что не простила. А потому, что еще не была готова. Рана была слишком глубокой.
Иногда, сидя вечером в своем уютном кресле с чашкой чая, я смотрю на новую входную дверь. На эти блестящие, надежные замки. И я понимаю, что в тот день я закрыла дверь не только перед матерью и ее сожителем. Я закрыла дверь в свою прошлую жизнь, где я позволяла другим разрушать мой мир, пользоваться моей добротой и топтать мои чувства. Моя квартира больше не пустая. Она полна тишины, покоя и меня самой. И это, как оказалось, самое ценное, что у меня есть.