Глава 5. Железный Иван
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. После парижской суеты он встретил Ивана не лёгкостью, а холодным, имперским величием. Гранитные набережные, пронизывающий до костей ветер с Невы, строгие и молчаливые фасады дворцов — всё здесь дышало силой.
Но силой совершенно иного рода. Не легкомысленной мощью праздника, а тяжёлой, государственной, давящей. И эта мощь ждала от него лишь одного — возмездия.
Весь город гудел, словно растревоженный улей, в предвкушении международного чемпионата. Газеты кричали заголовками: «Русский Медведь против галльского петуха!», «Состоится ли реванш Поддубного?».
В одночасье Иван превратился в символ национальной гордости. Теперь за его спиной стояла не честь спортивного клуба, а честь всей Российской Империи. Этот груз давил на плечи тяжелее любого телеграфного столба, что он носил на тренировках.
Дни и ночи сливались в тренировочном зале. Ярость, рождённая в парижском унижении, выгорела дотла, оставив после себя лишь холодную, острую как бритва, расчётливую решимость.
Теперь было мало просто победить Рауля ле Буше. Хотелось его уничтожить. Медленно, методично, на глазах у всего мира. Чтобы сама мысль о подлости и обмане до конца его дней вызывала у француза приступы ледяного ужаса.
— Ты стал другим, Иван, — сказал ему как-то спарринг-партнёр, вытирая рукавом кровь с разбитой губы. — Раньше в тебе была просто сила. Теперь — жестокость.
Иван молча сверкнул на него своими глубоко посаженными глазами.
— Они хотели зверя — они его получат.
И вот настал тот день.
Зал цирка Чинизелли трещал по швам. В первых рядах — великие князья, министры, знаменитые писатели и артисты. От Чехова до Шаляпина — все знали и уважали русского богатыря. Дальше — купцы, офицеры, студенты. Воздух звенел от напряжения так, что, казалось, вот-вот вспыхнет.
Рауль ле Буше выпорхнул на арену первым. Такой же изящный, самоуверенный, с неизменной ослепительной улыбкой. Он картинно поклонился публике, и в ответ по залу пронёсся недовольный, низкий гул.
Потом появился Иван Поддубный. Ни поклонов, ни улыбок. Медленная, тяжёлая поступь к центру ковра. И взгляд — вцепившийся в одну точку, в лицо врага. Зал замер. Наступила мёртвая тишина.
— ГОСПОДА! — взревел конферансье. — ФИНАЛЬНАЯ СХВАТКА! ЧЕМПИОН ФРАНЦИИ РАУЛЬ ЛЕ БУШЕ ПРОТИВ РУССКОГО БОГАТЫРЯ ИВАНА ПОДДУБНОГО!
Бой начался. Рауль, верный себе, закружил по ковру, пытаясь ускользнуть от захватов. Но перед ним был уже не тот простодушный гигант из Парижа. Поддубный двигался с удивительной лёгкостью, отрезая французу пути к отступлению. И вот — момент. Железные пальцы сомкнулись на запястье Рауля. Француз дёрнулся, но хватка была мёртвой.
Иван не стал его бросать. Он медленно, почти лениво, заломил ему руку, затем вторую, и, как с мешком картошки, повалил на ковёр. Рауль оказался на четвереньках.
— Ну что, мсье… потанцуем? — прохрипел Поддубный так, чтобы слышал только француз.
И началось то, что вошло в анналы истории как самое страшное унижение. Иван не пытался положить его на лопатки. Он просто держал его в партере, в этой постыдной коленно-локтевой позе.
Рауль извивался, пытался вырваться, но чудовищная тяжесть русского борца вдавливала его в ковёр. Минута. Пять. Десять. Француз начал задыхаться. Публика, поначалу ревевшая от восторга, недоумённо затихла. Это была уже не борьба.
Это была публичная казнь гордыни.
— Это тебе за масло, подлец, — шептал Иван, перехватывая захват. — А это — за Париж.
ДВАДЦАТЬ МИНУТ. Двадцать минут позора на глазах у всей Европы. Судьи, видя, что француз вот-вот потеряет сознание, остановили схватку, присудив безоговорочную победу Поддубному.
Рауль, униженный, раздавленный, под оглушительный свист и улюлюканье покинул арену. Позже говорили, что у него случился нервный срыв.
А Иван стоял в центре ковра, осыпаемый цветами. Чемпион. Мститель. Победитель. Но, глядя на восторженные, искажённые криком лица, он не чувствовал радости. Лишь огромную, выжигающую душу пустоту.
Месть оказалась горькой, как полынь.
После триумфа жизнь превратилась в безумный калейдоскоп банкетов, приёмов и восторженных поклонниц. Самый знаменитый человек в России. И именно тогда, в этом вихре славы, он и встретил её. Артистку Антонину Квитко-Фоменко.
Она была ослепительно красива. Точёная фигура, гордая осанка, умные, чуть насмешливые глаза. На одном из приёмов она сама подошла к нему.
— Un homme comme vous, un vrai Hercule! (Такой мужчина, как вы, — истинный Геркулес!) Вы были великолепны, мсье Поддубный. Вы не просто борец, вы — стихия.
Иван, не привыкший к таким речам, что-то смущённо пробормотал в ответ.
— Таким, как вы, — продолжала она, глядя ему прямо в глаза гипнотизирующим взглядом, — нужна достойная королева, а не цирковая пыль под ногами.
Антонина была полной противоположностью его нежной, чистой Маши. Это была женщина-охотница. И её дичью стал самый сильный и самый наивный мужчина Империи.
Одинокий, так и не оправившийся от своей трагедии, он угодил в её сети, как в капкан. Влюбился без памяти, как мальчишка. Ему казалось, что эта блестящая, образованная женщина — его награда за все страдания.
В 1910 году, на самом пике славы, он сделал то, чего от него никто не ожидал: объявил об уходе из спорта.
— Устал я от цирка, — говорил он друзьям. — Надоело быть вечным гладиатором. Хочу на землю. Хозяином быть.
***
Состоялась свадьба с Антониной. На все свои баснословные, заработанные потом и кровью гонорары, он скупил в родной Полтавской губернии двести десятин земли, отстроил усадьбу с конюшнями, завёл пасеку и несколько мельниц. Мечта отца воплотилась в жизнь — он стал помещиком, барином. Казалось, вот оно, счастье. Тихое, земное, настоящее.
Но счастье не получилось. Очень скоро Иван понял, что ломать людей на ковре и управлять хозяйством — совершенно разные вещи. Дела шли из рук вон плохо.
А красавица-жена откровенно скучала в деревне. Привыкшая к блеску столиц, она презирала крестьянскую жизнь, требуя нарядов, выездов, развлечений. Деньги таяли на глазах.
А главное — тосковал сам богатырь. По ночам ему снился не шелест пшеницы в поле, а рёв толпы. Не хватало этого терпкого запаха арены, предельного напряжения схватки, сладкого вкуса победы. Он был рождён для борьбы, а не для мирной жизни.
Через три года он не выдержал. Разорённый, уставший от семейных ссор, он объявил жене о возвращении в цирк.
— Нина, нужно зарабатывать. Хозяйство нас не кормит. Потерпи немного, я вернусь с деньгами.
И он уехал на долгие гастроли. Шёл 1919 год, в стране полыхала Гражданская война. Он боролся и у белых, и у красных, и у зелёных, оставаясь вне политики, просто пытаясь выжить. А в это время в его усадьбе разворачивалась последняя сцена семейной драмы.
Однажды в Одессе, после очередного выступления, ему передали письмо. Дрожащими руками он вскрыл конверт. Писал управляющий имением. Сухие строчки сообщали, что его жена, Антонина Николаевна, сбежала с заезжим деникинским офицером. Но самый страшный удар ждал в конце.
«...и прихватила с собой, Иван Максимович, тот самый сундук, что вы велели ей хранить как зеницу ока. Сундук с вашими золотыми медалями...».
Два пуда золота. Вся его слава, вся его жизнь, отлитая в металле. Всё, что было завоёвано в десятках городов мира. Украдено. Предано. Растоптано.
Он сидел в душной гримёрке, и в ушах снова стоял гул, как в том проклятом Париже. Но теперь это был не гул толпы. Это был гул рухнувшего мира. Он снова был на вершине. И снова оказался в самом низу.
Один. Обобранный до нитки. С разбитым сердцем и тяжёлым, как могильный камень, пониманием, что самый страшный противник ждёт тебя не на ковре, а в собственном доме.
🤓 Дорогие читатели, спасибо за ваш интерес и поддержку. Это мотивирует меня писать лучше и писать чаще