Сергей Петрович Крупенников всю свою жизнь был часовщиком. Не в буквальном смысле, конечно. Он был главным инженером на огромном машиностроительном заводе, и его мир состоял из чертежей, расчетов и безупречно отлаженных механизмов. Он верил в то, что все в этом мире можно разложить по полочкам, объяснить формулами и схемами. Даже человеческую жизнь. Он строил свои планы на годы вперед, аккуратно, как сложный часовой механизм, где каждое колесико знало свое место. Смерть в его системе координат была просто конечной точкой, печальным, но неизбежным фактом, о котором не стоит думать до поры до времени.
Все изменилось в один миг, на очередном плановом медосмотре. Врач, молодой мужчина с усталыми глазами, разглядывая результаты МРТ, пробормотал: «Странно... Сергей Петрович, вам нужно срочно сделать дополнительные исследования».
Дополнительные исследования показали то, во что Сергей Петрович отказывался верить. Опухоль. Злокачественная. Неоперабельная.
«Полгода, максимум год», — сказал другой врач, уже пожилой, с лицом, видевшим тысячи таких же, как он, пациентов.
Сергей Петрович вышел из поликлиники в тот хмурый ноябрьский день и сел на лавочку в скверике напротив. Мир, еще утром такой понятный и предсказуемый, вдруг рухнул. Он смотрел на спешащих людей, на голые ветки деревьев, на серое небо, и в голове у него стучала лишь одна фраза, как молоток: «Стрела пущена». Он был инженером. Он понимал значение этих слов с физической, неумолимой точностью. Запущенный процесс. Необратимый. Стрела, которая уже летит. И ничто в мире не может остановить ее полет.
Он уволился с работы, сославшись на проблемы со здоровьем. Он не мог больше смотреть на чертежи, на эти схемы идеального мира, который оказался иллюзией. Он запирался в своей квартире, перестал отвечать на звонки детей и друзей. Он просто сидел в кресле у окна и смотрел, как за окном сменяются день и ночь, дождь и снег. Он ждал. Ждал, когда стрела достигнет цели.
Однажды, разбирая старые бумаги, он наткнулся на потрепанный блокнот. В молодости он увлекался философией, записывал в него понравившиеся мысли. Его пальцы сами нашли нужную страницу. Там было четверостишие, которое когда-то показалось ему красивым, но бессмысленным.
Я мудреца спросил о смерти.
Он долго смотрит на меня.
"Что значит смерть? Я так отвечу -
Стрела, что пущена в тебя"
Но что же жизнь тогда такое?
Мудрец с ответом не спешит.
"А жизнь, мой друг, лишь то мгновенье
Пока стрела в тебя летит.
Он перечитал эти строки снова и снова. И вдруг понял. Вся его жизнь, вся его выверенная, распланированная, разложенная по полочкам жизнь, была лишь этим мигом полета. А он потратил его на то, чтобы проверять часы, вместо того чтобы жить.
Его охватила ярость. Ярость бессилия и отчаяния. Он схватил блокнот, чтобы швырнуть его в стену, но вдруг его взгляд упал на маленькую, едва заметную пометку на полях: «Старик Елисей. Деревня Заречье».
Кто такой старик Елисей? Он не помнил. Возможно, какой-то странный тип, с которым он разговаривал в юности, возможно, вымышленный персонаж. Но теперь эта пометка показалась ему единственной соломинкой, за которую можно ухватиться. Ему нужно было найти этого мудреца. Ему нужны были ответы. Не медицинские, а человеческие.
Он собрал небольшой рюкзак, не сказав никому ни слова, и уехал. Деревня Заречье оказалась реальным местом, затерянным в глуши, за несколько сотен километров от города. Добирался он туда на поезде, затем на автобусе, а последние пятнадцать километров прошел пешком по разбитой грунтовой дороге.
Деревня встретила его тишиной и покоем. Несколько десятков домов, речка, покосившаяся церковь. Местный мужичок, копающийся в огороде, на вопрос о Елисее, хмыкнул:
«Елисей? Да вон он, в крайнем доме, что на отшибе. Только он у нас не мудрец, а юродивый. Без году сто лет, кажись, живет. Ни с кем не водится».
Сергей Петрович пошел к указанному дому. Он стоял на самом краю деревни, на высоком берегу реки. Небольшой, бревенчатый, но какой-то невероятно прочный и ухоженный. Из трубы шел дымок.
Он постучал. Дверь открыл старик. Невысокий, сухонький, с лицом, похожим на высохшую кору старого дуба, и с самыми ясными, пронзительными голубыми глазами, какие Сергей Петрович когда-либо видел.
«Входи, путник, — сказал старик. — Чай, как раз закипает».
В доме пахло дымом, травами и свежим хлебом. Было чисто и очень просто. Сергей Петрович, смущаясь, как школьник, изложил свою историю. О диагнозе. О своем отчаянии. О стихотворении, которое он нашел.
«Я не знаю, вы ли тот мудрец... но мне нужен ответ. Что мне делать с этим мгновением? Как его прожить? Я потратил всю жизнь на ерунду! Я строил планы, копил деньги, воспитывал детей... и все это было просто подготовкой к чему-то, что никогда не наступит?»
Елисей налил ему чаю в глиняную кружку.
«Планы... деньги... дети... — произнес он задумчиво. — А разве это не есть жизнь? Ты говоришь, будто ты готовил стол к пиру, а пира не будет. Но разве сам процесс приготовления, ожидание гостей, запахи из кухни — разве это не часть праздника? Ты так торопился накрыть на стол, что забыл почувствовать вкус еды, которую готовил».
«Но стрела летит! — с отчаянием в голосе воскликнул Сергей Петрович. — Я чувствую ее каждый день, каждую ночь! Она приближается!»
«А ты попробуй посмотреть на нее не как на угрозу, а как на... спутника, — сказал Елисей. — Она задает тебе ритм. Ты же часовщик. Пойми, именно потому, что стрела летит, каждое мгновение становится бесценным. Ты больше не можешь откладывать на завтра. Ты должен жить сегодня. Сейчас».
«Как? Учить меня жить? Я умираю!»
«Все умирают, — спокойно ответил старик. — Но не все живут. Ты спрашиваешь, как? А ты когда-нибудь видел, как восходит солнце не потому, что надо вставать на работу, а просто чтобы его увидеть? Ты слышал, как поет ветер в твоем собственном, не распланированном лесу? Ты говорил с женой не о быте, а о звездах? Ты смеялся с детьми просто так, от души, а не по праздникам?»
Сергей Петрович молчал. Нет. Он не делал всего этого.
«Оставайся тут, — предложил Елисей. — Ненадолго. Посмотри, как живет время, когда за ним не следят по часам».
Сергей Петрович остался. Он жил в маленькой пристройке. Первые дни он просто спал, приходил в себя от городской гонки и нервного истощения. Потом начал помогать Елисею по хозяйству — колол дрова, носил воду из колодца. Сначала это было мучительно, его городские мышцы болели, а инженерный ум возмущался бессмысленностью этих действий. Но постепенно он втянулся. Он научился чувствовать упругость полена под топором, холодную тяжесть ведер с водой, вкус парного молока.
Они сидели вечерами на завалинке, и Елисей не читал ему лекций о смысле жизни. Он рассказывал истории. О деревьях, которые помнят его деда, о птицах, которые каждую весну возвращаются в одно и то же гнездо, о реке, которая всегда течет, но всегда разная.
Как-то раз Сергей Петрович спросил:
«А ты не боишься смерти?»
Елисей улыбнулся.
«Страх — это сопротивление. Я часть этого мира. Листва опадает осенью, чтобы весной выросли новые листья. Разве лист должен бояться падения? Он просто летит, подхваченный ветром. И в его полете есть своя красота».
Прошла неделя. Две. Сергей Петрович не заметил, как его отчаяние сменилось спокойным, светлым принятием. Он не забыл о стреле. Но теперь он смотрел не на нее, а на мир вокруг, который она освещала своим стремительным полетом. Он видел, как искрится иней на ветвях, как падает снег, как играют краски заката. Он жил. По-настоящему. Впервые в жизни.
Он понял, что должен вернуться. Он попрощался с Елисеем, поблагодарил его. Старик кивнул:
«Теперь ты сам себе мудрец. Помни о полете».
Возвращение домой было странным. Его встречали взволнованные дети, испуганная жена. Они готовились к худшему. А он... он улыбался. Он обнял их всех и сказал:
«Простите меня. Я был слеп».
Он не стал бороться с болезнью с помощью химиотерапии. Он решил прожить отведенное ему время так, как советовал Елисей — не сопротивляясь, а принимая. Он бросил все силы на то, что было ему дорого. Он помирился с братом, с которым не разговаривал двадцать лет. Он научился играть на гитаре, о чем мечтал в юности. Он каждый день гулял с женой, держа ее за руку, и говорил с ней о том, о чем раньше не успевал.
Он прожил не полгода, а почти два года. Врачи разводили руками, называя это чудом. Но он знал, что чуда не было. Была жизнь, прожитая без страха. Было то самое мгновение полета, наполненное до краев.
В последний день он сидел в саду, на своей любимой скамейке. Была весна. Цвели яблони. Он смотрел на своих играющих внуков, на жену, на синее небо. Он чувствовал слабость, но не боль. Только легкую, почти невесомую усталость.
Он закрыл глаза и улыбнулся. Стрела достигла цели. Но ее полет был прекрасен. И он успел рассмотреть в нем все — и боль, и радость, и любовь. Все, что и составляет жизнь. То самое, единственное, драгоценное мгновение между выстрелом и мишенью. И в этом миге оказалась целая вечность.
