Глава 4. Железный Иван
Париж обрушился на Ивана Поддубного с оглушающей силой. Город ревел клаксонами первых автомобилей, звенел колоколами конки, гудел тысячами незнакомых голосов, пропитанных чужим, непонятным ритмом жизни.
Душный запах духов, свежесваренного кофе и раскалённого асфальта смешивался с сыростью каменных улиц, создавая ощущение, будто сам воздух здесь давит на грудь.
Этот гигант, привыкший к бескрайним просторам русских равнин и размеренному шуму портовых городов, вдруг оказался в суетливом, тесном муравейнике.
Здешние улицы, словно колодцы, сдавливали со всех сторон, а дома, будто каменные утёсы, подпирали низкое, серое небо, такое далёкое от родного, бескрайнего горизонта Красёновки.
Великана поселили в скромной гостинице на узкой улочке, где из окна открывался вид на бесконечные черепичные крыши, уходящие за горизонт. Этот чужой, бурлящий мир вызывал в нём два противоположных чувства, что разрывали душу на части.
С одной стороны, восторг — перед невиданной мощью и размахом столицы, перед её кипящей энергией, от которой кровь быстрее бежала по жилам. С другой — острая, сосущая тоска по дому, по простой, понятной жизни, оставленной за тысячи вёрст.
Боль от потери Марии не исчезла, лишь затаилась, приглушённая новизной впечатлений, но каждый вечер, в тишине номера, она возвращалась с новой, почти звериной силой, выворачивая сердце наизнанку.
***
Тренером русского атлета стал Эжен де Пари, невысокий, жилистый француз с пронзительным взглядом и нервными, тонкими пальцами, что постоянно теребили край его пиджака.
Этот человек был полной противоположностью богатыря. Эжен говорил о борьбе как о высокой науке, как о шахматной партии, где каждый шаг — это искусство, каждый приём — тонкий расчёт.
Для же Ивана борьба оставалась делом нутра, первобытным испытанием силы, где всё решает не ум, а мощь рук и стойкость духа.
— Mon Dieu, Иван, — всплескивал руками тренер на первых занятиях, — ты силён, как бык, но и неуклюж, как медведь! Ты прёшь напролом, будто на деревенской ярмарке! А французская борьба — это элегантность! Это мысль!
Француз пытался втолковать своему подопечному тонкости захватов, хитроумные уходы, контрприёмы, что могли переломить ход схватки. Но великан лишь хмурился, слушая наставника, и упрямо делал по-своему. Зачем нужны эти выкрутасы, если можно просто взять противника, оторвать от земли, словно мешок с зерном, и швырнуть на ковёр?
— Мсье Эжен, — пробасил как-то раз Иван после тренировки, вытирая пот с лица грубым полотенцем, — к чему эти танцы? Взял, поднял, кинул. И всё дело.
Эжен закатил глаза, но в его взгляде уже не было прежнего раздражения — лишь любопытство, смешанное с уважением. Никогда прежде он не работал с таким необузданным, первозданным материалом.
— Иван, пойми, здесь тебе будут противостоять не деревенские парни с кулачными боями за спиной. Это атлеты, что тренируются с пелёнок. Может, они и не поднимут столько пудов, сколько ты, но знают, как обратить твою же мощь против тебя самого. Твоя сила — как река в половодье, дикая, неукротимая. А я должен построить для неё русло. И тогда эта река сметёт любую плотину на своём пути.
Скрепя сердце, богатырь начал учиться. Упрямый, как вол, он всё же оказался невероятно трудолюбивым учеником, готовым гнуть спину до изнеможения. Его день был расписан по минутам: подъём до зари, бег с тяжёлыми гантелями, пока лёгкие не начинали гореть, затем многочасовые тренировки с тремя спарринг-партнёрами, которых он выматывал до полного бессилия.
После — паровая ванна, ледяной душ, чтобы остудить разгорячённое тело, и долгая прогулка быстрым шагом по узким парижским улочкам. Город он видел лишь урывками, мельком, не замечая ни великолепия Елисейских полей, ни тайн Лувра.
Всё его существование на эти три месяца сузилось до душного, пропахшего потом тренировочного зала, где каждый скрип половиц и каждый удар о ковёр звучали как бой барабанов перед решающей битвой.
***
Чемпионат мира 1903 года в "Казино де Пари" стал главным событием спортивной Европы, притянув взгляды тысяч зрителей. Сто тридцать атлетов со всех уголков света сошлись в этом зале, где воздух был наэлектризован до предела, будто перед грозой.
Элегантная публика в вечерних нарядах, запах дорогих сигар, приглушённый гул голосов, взрывающийся аплодисментами, стоило борцам ступить на ковёр, — всё это создавало атмосферу почти театрального действа, но с подлинной, звериной борьбой в сердце.
Русский атлет, которого французские газеты уже окрестили l'ours Russe — "Русским медведем", поначалу вызывал у изысканной публики лишь насмешки.
Этот хмурый гигант выходил на ковёр в простом, почти крестьянском трико, неуклюжий, будто мужик, случайно забредший с ярмарки в великосветский салон. Французы, посмеиваясь, ждали, когда этот "портовый грузчик" с треском провалится, опозорившись перед утончённой Европой.
Но провала не случилось. Один за другим именитые соперники падали на лопатки под его неумолимой мощью. Стиль богатыря был прост, лишён изящества, но страшен в своей первобытной эффективности.
Никаких "танцев", никаких уловок — он просто ломал, как буря ломает вековые деревья. Насмешки в зале сменились сначала удивлённым молчанием, а затем громкими аплодисментами.
Публика, несмотря на всю свою утончённость, обожала силу, а в этом русском её было с избытком, словно в древнем титане, сошедшем с мифов. Одиннадцать побед подряд. По жёстким правилам турнира — одно поражение, и ты выбываешь — силач дошёл почти до финала, не зная промаха.
И вот на ковре его очередной противник. Любимец Парижа. Чемпион Франции. Рауль ле Буше.
Этот молодой атлет был полной противоположностью нашему богатырю. Изящный, с фигурой античного бога, высеченной из мрамора, и наглой, самоуверенной улыбкой, он источал ауру превосходства.
Бывший мясник, пробившийся на вершину благодаря силе и хитрости, Рауль не гнушался грязных приёмов, а за его спиной шептались о связях с преступным миром Парижа.
Когда соперники вышли на ковёр, зал взревел, приветствуя своего кумира, чьё имя уже стало легендой в этих стенах.
Бой начался. Верный своей тактике, русский атлет пошёл на сближение, стремясь взять француза в коронный захват, что не раз повергал противников на землю.
Но тело Рауля оказалось странно скользким, будто смазанным жиром. Руки гиганта соскальзывали, не позволяя провести ни одного приёма. Француз же, словно змея, извивался, уходил от атак и при этом картинно улыбался публике, играя на её восторг.
— Мсье судья! — проревел на весь зал Иван, обращаясь к арбитру, — он чем-то намазан! Это нечестно!
Схватку остановили. К Раулю подошли с полотенцем, обтёрли его блестящий, словно отполированный торс. Но стоило борьбе возобновиться, как тело француза вновь стало жирным, скользким, покрытым маслянистым потом, что делал любой захват невозможным.
Гигант раз за разом обращался к судьям, но те лишь разводили руками, делая вид, что ничего не замечают. Их лица оставались непроницаемыми, но было ясно: они на стороне своего соотечественника, и правда их не волнует.
В груди атлета закипала ярость. Его обманывали на глазах у тысяч людей, топтали саму суть честной борьбы. Он гонялся за Раулем по всему ковру, словно разъярённый зверь, а тот, как нашкодивший мальчишка, просто убегал, не давая вступить в настоящий бой.
Публика, сначала поддерживавшая своего, начала недовольно гудеть. Это была не борьба, а фарс, позор для самого духа спорта.
Поединок длился около часа. Физически силач ещё держался, но морально был вымотан до предела. Бессилие перед этой подлостью разъедало его изнутри, словно кислота.
Наконец, судьи остановили схватку. Конферансье вышел на середину арены и, откашлявшись, объявил с показной торжественностью:
— Решением судей победа присуждается мсье Раулю ле Буше… за красивые и умелые уходы от острых приёмов!
Зал на мгновение замер, а затем взорвался свистом и криками негодования. Даже французская публика, привыкшая поддерживать своих, была возмущена таким откровенным бесстыдством. Но для русского богатыря это уже не имело значения.
Он стоял посреди ковра, опустив свои могучие руки, словно высеченные из гранита. В ушах гудело, будто рой разъярённых ос поселился в голове. Взгляд его был прикован к самодовольному лицу Рауля, к равнодушным маскам судей, и в этот момент внутри что-то оборвалось.
Вся вера в честную силу, в справедливость, всё, чему учил его отец, было растоптано и осмеяно в этом зале. Его, посланца Российской Империи, унизили, как последнего мальчишку, плюнув на его честь и достоинство.
Память о том, как он покинул арену, осталась размытой, словно в тумане. Силач отшвырнул полицейского, что попытался встать на пути, и, не разбирая дороги, побрёл в свою гостиницу, сгорбившись, будто под невидимой тяжестью.
Поражение само по себе было горьким, но куда страшнее оказалось предательство. Предательство самого духа борьбы, того, во что он верил всей душой, ради чего жил и терпел боль.
Три дня гигант просидел в своём номере, не выходя на свет, как после смерти Марии, когда мир рухнул в одночасье. Он хотел всё бросить, уехать домой, в родную деревню, зарыться в землю, как раненый зверь, и больше никогда не видеть этого лживого, фальшивого мира, где честь ничего не стоит.
Лишь с трудом коллеги и друзья отговорили его от этого шага, напоминая, за что он сражался, ради кого приехал в этот чужой город.
Но когда первый шок прошёл, на смену отчаянию пришло иное чувство. Холодное, твёрдое, как гранит, что веками лежит под ногами. В памяти всплыла ухмылка Рауля, равнодушие судей, позор, что жёг сильнее любого удара. Нет. Он не уйдёт. Он вернётся. И он отомстит.
Силач поклялся себе, что ещё встретится с этим "прохвостом французом", и тогда между ними не будет ни судей, ни правил. Только его мощь, выкованная в боли и утратах.
Только его ярость, что кипела, как лава в недрах земли. Париж не сломал его. Париж выковал из него зверя, что научился ждать своего часа, затаившись, но не забывая ни единой обиды.
🤓 Дорогие читатели, спасибо за ваш интерес и поддержку. Это мотивирует меня писать лучше и писать чаще