«Вы понимаете, что фактически обвиняете меня в подделке документов?» – голос нотариуса звучал спокойно, но в глазах мелькнула тревога.
Ольга наняла юриста через неделю после визита к Крымову. Марина Владимировна Корсакова – молодая женщина лет тридцати пяти с острым взглядом и привычкой записывать всё в блокнот с кожаной обложкой. На первой встрече она слушала молча, делая пометки, потом подняла глаза:
– Доказать будет сложно. Но попробуем.
Первым делом запросили видеозаписи с камер наблюдения в нотариальной конторе. Ответ пришёл через две недели – сухая отписка на официальном бланке: "Архив видеозаписей хранится в течение одного года согласно внутреннему регламенту". Марина Владимировна хмыкнула: "Удобно, правда?"
Заказали почерковедческую экспертизу. Эксперт – пожилой мужчина в толстых очках – долго изучал подпись под лупой, сравнивал с образцами почерка Анны Петровны за разные годы. Заключение получилось расплывчатым: "Подпись выполнена с признаками подражания либо в состоянии сильного физического ослабления. Рука дрожала сильнее обычного, нажим неравномерный. Однозначно установить подделку не представляется возможным".
– Это не доказательство, – объяснила юрист, перечитывая заключение. – Пожилые люди часто подписывают документы с дрожью в руках. Любой судья это знает.
Ольга решила позвонить брату. Первый раз за два месяца после похорон. Набирала номер трижды – дважды сбрасывала, на третий дождалась ответа.
– Олька! – голос Виктора звучал бодро, будто они разговаривали вчера. – Как дела?
– Виктор, нам нужно поговорить о завещании.
– Опять? Олька, ну что ты устроила? Мать сама всё решила, я тут ни при чём.
– Ты был с ней в нотариальной конторе?
Пауза. Слышно было, как он прикуривает – старая привычка, от которой так и не избавился.
– Не помню точно. Может быть. Она хотела всё оформить, попросила помочь. Я помог.
– Виктор, мама тогда не могла ходить! У неё была травма бедра, она две недели лежала!
– Могла, если хотела. Ты её недооцениваешь. Она была сильной женщиной.
– Да брось! Ты же знаешь, в каком она была состоянии!
– Я знаю, что она меня больше любила. Просто ты не можешь это принять.
Он бросил трубку. Ольга осталась сидеть с телефоном в руках. Виктор либо действительно верил в свою правоту, либо врал так искусно, что сам запутался в собственной лжи. Скорее второе – он всегда умел убеждать себя в том, что выгодно.
Суд начался в феврале. Серое здание районного суда, облупившиеся стены в коридоре, деревянные скамейки, стёртые до блеска тысячами посетителей. Ольга приходила на каждое заседание – их было семь за полгода.
Нотариус Крымов давал показания сухо, по бумажке. Смотрел поверх головы Ольги, в стену.
– Всё оформлено согласно законодательству. Документы в полном порядке. Я не обязан помнить каждого клиента, у меня их сотни в месяц.
Виктор появился только на третьем заседании. Новый костюм, дорогие часы – видимо, дела шли хорошо.
– Мать сама попросила отвезти её к нотариусу, – говорил он уверенно, глядя судье в глаза. – Сама продиктовала условия завещания. Сказала, что дочь и так устроена в жизни, а мне нужна поддержка.
Ольга смотрела на брата и не узнавала. Когда он научился так врать? Или всегда умел, просто раньше не было такой необходимости?
Медицинские справки подтверждали – в мае того года Анна Петровна принимала сильные обезболивающие, передвигалась с трудом, нуждалась в постоянном уходе. Но это не было прямым доказательством недееспособности.
– Физическая немощь не означает умственную несостоятельность, – монотонно произнесла судья, женщина лет шестидесяти с усталым лицом.
Решение вынесли в конце июля. Духота в зале, вентилятор на столе у секретаря, пот на лбу у судьи.
– Оснований для признания завещания недействительным недостаточно. Документ оформлен с соблюдением всех формальностей. В иске отказать.
Ольга вышла из зала суда, ноги подкашивались. В коридоре увидела брата – он стоял у окна, разговаривал по телефону. В его позе читалось облегчение. Плечи расправлены, голос весёлый. Рассказывал кому-то о планах на отпуск.
Она прошла мимо, не попрощавшись. Спустилась по стёртым ступеням, вышла на улицу. Июльская жара, пыль, выхлопные газы. Город жил своей жизнью, равнодушный к чужой несправедливости.
Виктор продал квартиру на Васильевском через месяц. Потом дачу в Комарово. Ольга узнала случайно – от общей знакомой. Купил новую машину – большой чёрный внедорожник. Иногда присылал дежурные поздравления с праздниками – открытки в мессенджере с блёстками и цветочками.
Марина Владимировна предлагала подать апелляцию, искать новые доказательства. Но у Ольги не было больше денег на экспертизы и адвокатов. Да и сил тоже не осталось. Она продала мамины украшения – те немногие, что остались у неё. Золотые серёжки с бирюзой, которые отец подарил матери на свадьбу. Цепочку с крестиком. Хватило на погашение долгов за юридические услуги.
Нотариус Крымов продолжал работать в своей конторе на Садовой. Ольга однажды прошла мимо – случайно оказалась в том районе. В окне второго этажа горел свет, силуэт за столом. Наверное, оформлял чьё-то очередное завещание.
Она научилась жить с этим. С горьким осадком несправедливости, которую невозможно исправить. С знанием правды, которую невозможно доказать. Мать никогда бы не оставила её без наследства – Ольга знала это так же точно, как знала, что солнце встаёт на востоке. Но знание правды и возможность её доказать – разные вещи.
По вечерам она иногда доставала фотографию – ту самую, с дачи. Мать улыбается, держит на руках Машеньку. Последнее счастливое лето. На заднем плане видна веранда дачного дома. Теперь там живут чужие люди.
Подписывайтесь на Telegram скоро там будет много интересного!
Обращение к моим подписчикам
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку) ❤️
Навигация по каналу Юля С.
Ещё рассказы: