Ольга Михайловна похоронила мать в сентябре. Дождливый день, грязь на кладбище, родственники под чёрными зонтами. Брат Виктор приехал на своей новой машине, постоял у могилы десять минут и уехал – важные дела, извини, сестра.
Через месяц пришло письмо от нотариуса. Серый конверт с печатью, внутри – приглашение на оглашение завещания. Ольга не удивилась. Мать была человеком предусмотрительным – все документы в папках по алфавиту, квитанции за коммуналку в отдельной коробке, даже рецепты от врачей хранила годами. Конечно, она оставила завещание. Наверное, поделила всё пополам, как всегда говорила: "Вы оба мои дети, обоим поровну".
Нотариальная контора располагалась на Садовой, в старом доме с лепниной на фасаде. Ольга поднялась на второй этаж, прошла по длинному коридору с скрипучим паркетом. В приёмной сидели ещё трое – пожилая пара и молодой мужчина в дорогом костюме. Все молчали, разглядывая свои телефоны.
Виктор не приехал. Прислал доверенность на какого-то юриста – тот самый молодой человек в костюме. Представился Игорем, пожал руку, сел в углу. От него пахло дорогим парфюмом и успехом.
Помощница нотариуса – худая женщина лет сорока с равнодушным лицом человека, который каждый день видит чужие трагедии – вызвала их в кабинет. Зачитала текст монотонным голосом, будто читала список покупок.
Ольга слушала и не верила своим ушам. Квартира на Васильевском – Виктору. Дача в Комарово – Виктору. Счёт в банке – Виктору. Всё. Полностью. Целиком. Ей, Ольге Михайловне Сидоровой, не полагалось ничего.
– Это невозможно, – прошептала она, перечитывая текст, который ей протянули. – Это какая-то ошибка.
Юрист брата усмехнулся. Помощница нотариуса подняла брови.
– Никакой ошибки. Завещание составлено по всем правилам, заверено нотариально.
Ольга читала снова и снова. Чёрным по белому – всё Виктору. Даже мамины украшения, даже фотоальбомы, даже старая швейная машинка "Зингер", на которой мать учила её шить.
Последние пять лет мать жила с Ольгой. После инсульта правая сторона плохо слушалась, ходила с палочкой. Ольга водила её по врачам, покупала лекарства, готовила диетическую еду. Ночами вскакивала, когда мать звала. Меняла памперсы, когда стало совсем плохо. Мыла, кормила с ложечки, читала вслух, потому что глаза уже не видели буквы.
Виктор появлялся раз в полгода. Максимум на час. Садился на краешек стула, спрашивал "как здоровье", клал на тумбочку конверт с деньгами и уезжал. Мать плакала после его визитов – тихо, чтобы Ольга не слышала. Но Ольга слышала.
– Когда мама это составляла? – спросила она у помощницы.
Женщина полистала документы.
– Два года назад. Пятнадцатого мая.
Два года назад. Пятнадцатое мая. Ольга помнила тот день. Мать упала в ванной, сильно ушибла бедро. Две недели не вставала с постели. Какое там завещание? Она еле говорила от боли.
– Вы уверены? Может, ошибка в дате?
– Дата указана чётко. Вот, посмотрите – подпись вашей матери, подпись нотариуса, печать.
Ольга взяла документ. Подпись... Похожа на мамину, но какая-то неровная. Хотя после инсульта у мамы и почерк изменился.
– Можно мне копию?
– Конечно. Ксения, сделайте копию для клиентки.
В среду Ольга записалась на приём к самому нотариусу. Геннадий Леонидович Крымов – так его звали. Мужчина лет пятидесяти с аккуратной сединой в висках и усталыми глазами человека, который видел слишком много семейных дрязг.
Подписывайтесь на Telegram скоро там будет много интересного!
Обращение к моим подписчикам
Она положила на стол фотографию. Мать на снимке улыбалась, держала на руках внучку – дочку Ольги, Машеньку. Фото сделали за год до смерти на даче. Последнее лето, когда мать ещё могла выезжать за город.
– Вы помните эту женщину? Анна Петровна Сидорова. Она составляла у вас завещание два года назад.
Крымов взял фотографию, долго всматривался. Потом покачал головой.
– Нет, к сожалению, не помню. У нас много клиентов, понимаете. Сотни людей в месяц.
– Но вы же должны помнить! Это было не так давно. Пожилая женщина, после инсульта, плохо ходила.
– Извините, но я правда не припоминаю.
Ольга достала копию завещания, ткнула пальцем в подпись.
– Но это ваша подпись? Ваша печать?
Нотариус надел очки, внимательно изучил документ. Кивнул.
– Моя, безусловно. Всё оформлено правильно. Подпись, печать, регистрационный номер – всё в порядке.
– Тогда объясните, – голос Ольги задрожал от напряжения, – как вы могли оформить завещание для женщины, которую не помните? Мать была больна, передвигалась с трудом, не могла доехать сюда самостоятельно. Я точно знаю – в тот день она лежала дома с травмой.
Крымов откинулся на спинку кожаного кресла. Лицо стало настороженным, профессионально-непроницаемым.
– Возможно, кто-то из коллег принимал документы, а я только подписывал. Это обычная практика. У меня два помощника, они часто ведут приём.
– Но в журнале регистрации указано ваше имя как принимавшего. Я проверила.
Повисла тишина. Слышно было только, как тикают настенные часы – старинные, с боем. Крымов барабанил пальцами по столу. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу.
– Что вы хотите этим сказать? – спросил он, не оборачиваясь.
– Я хочу понять, как моя больная мать могла прийти к вам и составить завещание, лишив меня всего. При том, что я проверила – в тот день мы были дома. У меня есть чеки из аптеки с датой, выписка из поликлиники.
Нотариус повернулся. На лице появилось странное выражение – смесь раздражения и чего-то ещё. Страха?
– Может быть, она приезжала без вашего ведома.
– На чём? Она не могла ходить без посторонней помощи. Такси? Я проверила – никаких вызовов в тот день не было.
Крымов вернулся за стол, сцепил пальцы в замок.
– Ольга Михайловна, вы понимаете, что фактически обвиняете меня в подделке документов?