Как под покровом дивной ночи снимали покров со страшной тайны
Гости разлетелись, словно стая разноцветных птиц, оставив после себя едва уловимый отзвук былых семейных посиделок, когда всё было так хорошо, понятно, тепло и светло.
Боль как предвестник откровений
Вконец обесточенная Марья с облегчением сбросила туфли и улеглась на траву, золотистую в свете фонаря.
Дорожки ловили ажурные блики и пытались с ними играть, призвав на помощь непоседливый ветерок. Цветы чутко прислушивались, мечтая включиться в игру, но корни так никуда красоток и не пустили. Молодой месяц зацепился за верхушку яблони, и его неверный свет превратил каждый пион и георгин на клумбах в призрачный фонарик. Дорожки, теряясь в бархате ночи, манили вглубь сада, где в прохладе кустов надрывал своё серебряное горлышко соловей.
Пока хозяйка усадьбы дремала, заряжаясь от земли-матушки, вокруг неё, словно стражи, расположились трое мужчин. Они тихо переговаривались, кусая травинки и глазея в небо, усыпанное звёздами.
Вдруг Марья резко села, как будто её дернули за верёвочку. Антоний тут же подал ей руку и помог подняться. Романов и Огнев синхронно вскочили следом.
Трудолюбивая роботесса Аксинья, бесшумно сновавшая туда-сюда, уже успела прибраться. Даже примятую траву и полёгшие цветы бережно восстановила, вернув усадьбе безупречный порядок и идеальную чистоту.
Марья, стоя в окружении мужчин, вдумчиво во всех троих вчувствовалась и ощутила только одно: боль, боль, боль. Разных оттенков, накала и интенсивности, но одинаково хлещущую через край. И тогда она сделала то единственное, что могло разрядить предгрозовое настроение: тихо, безутешно заплакала.
– Милости прошу в дом, – пробормотала она сквозь всхлипы. – Ночью в саду сыро... – И, взяв Антония, словно поводыря, за руку, медленно побрела к лестнице, ведущей в её гнездо.
В доме уютно пахло свежей выпечкой, душистым мёдом и чистыми, до скрипа вымытыми полами. Марья ненадолго скрылась в душе, чтобы смыть слёзы и усталость. Вернулась через пять минут в халате, с мокрыми волосами и чуть посветлевшим лицом. Трио, заняв диваны, молча ждало её появления, застыв в почтительном и немного виноватом ожидании.
Она устроилась в кресле, подобрав под себя ноги. Кот Васька и енот Проша, улучив момент, захватили по её тапочку и разлеглись каждый на своём, как два пушистых бесцеремонных охранника.
Марья кривенько улыбнулась, окидывая взглядом виновников её душевного смятения:
– Ну, и чего молчим? Мне из вас битой признания выбивать? Кто рассупонит душу первым?
Ничего, кроме правды
– Наверное, я, – глухо произнёс Романов. Он тяжело вздохнул, поиграл желваками и начал, глядя в пустоту:
– Я до сих пор до конца не понимаю, что тогда произошло. Мне сообщили об аварии на заводе, я метнулся туда. Вернулся, – тебя уже нет. Шкаф твой опустел, чемодан испарился. Я был вымотан донельзя и рухнул спать. А утром мне доложили, что ты... умерла.
Он потёр надбровные дуги, пытаясь снять гудёж в лобной части и стрельбу в висках. Все терпеливо ждали, когда ему станет легче. Он откинулся на спинку дивана, вытянул ноги.
– Ивану доложила о трагедии охрана “Рябин”, он примчался и поднял на уши всех. Вызвал Аркадия с реанимацией. Братьев, сестёр. Но откачать тебя не получилось. Андрея нигде не было, хотя, как сказал Ваня, даже он вряд ли помог бы. А пока они метались и сходили с ума, всего лишь на минуту отвернувшись, твоё тело... исчезло. И да, мы все потом тебя искали, пока не догадались, что только Зуши мог втихаря свою подопечную забрать.
Он замолчал. Тишина в ответ была красноречивее любых слов. И Святослав Владимирович нехотя вернулся в монолог.
– Ну да, я тебе, Марья, перед этим что-то наговорил... не то. Какие-то злые слова, совершенно без повода и... как под диктовку. Что ты испепеляешь, что драконша и прочее. Это было настолько не моё, настолько чужое и несущественное, что я даже не придал этому значения. Те фразы – они как будто вырвались из меня от балды. Как будто кто-то извне вложил их мне в рот. Это не тянуло даже на самый дубовый юмор, это была самая настоящая провокация. Но анализировать ситуацию я тогда не стал из-за зарубы на заводе. А уже после трагического события ко мне сразу прискакала Баженка и стала меня окучивать. Утешала, лила бальзам на раны, и, помнится, вскользь, между делом обмолвилась, что ты, мол, всех своими загонами достала и тебя от нас подальше... убрали. Я был тогда совершенно в отключке, и её чириканье казалась спасением.
Романов тусклым взглядом осмотрел вены на своих руках и завершил выступление:
– И да, мы с ней некоторое время пожили. Но однажды, через пару месяцев, я её просканировал и... ужаснулся. Волосы дыбом встали. Я встретился с Андреем и обсудил ситуацию. Но пусть лучше скажет он сам…
Имена инициаторов раскрыты
Воцарилось тягучая пауза. Огнев сидел, уставившись в одну точку потухшим взглядом. Потом зашевелился и произнёс устало, без интонации:
– Я тоже, Марья, помнится, наговорил тебе аналогичной ахинеи с испепелением и прочим. Всё тот же набор фраз, слово в слово. И только когда Святослав поделился со мной догадкой, у меня сложилось дважды два. Увы, Веселина и Бажена замешаны тут по полной. Две красавицы-умницы... договорились и замочили родную мать, использовав нас с Романовым как слепые орудия. Они влезли к нам в головы и заставили петь под свою дудку, даже не потрудившись разнообразить текст для озвучивания тебе, Марьюшка.
Андрей судорожно зевнул в кулак. Ему было плохо. Он привалился к диванному валику и ...уснул. Минуты через три очнулся и сел ровно. И как ни в чём ни бывало закончил монолог.
– Я – отец Бажи. Свят – отец Веси. Отцовское чувство, моё и его, взяло верх над здравым смыслом, и мы не стали копать, трезвонить и проводить расследование. Веселина ведь тоже набралась наглости явиться ко мне с нежностями. Но я просто-напросто ушёл из своего дома. И сколько потом она ни ломилась ко мне – я не мог на неё смотреть. Мне вообще было уже ни до кого, потому что временно я поехал крышей.
Он опять судорожно зевнул в ладонь.
– А когда Святослав сообщил о своих догадках, мне окончательно жить расхотелось. Произошедшее не укладывалось в голове. Мысль всё время зудела: ты ведь, Марьюшка, так просила меня не отдавать тебя Романову Предчувствовала беду. А я, как последний болван, отдал, чтобы выглядеть чистеньким перед Богом. О себе думал, а не о тебе. Но больнее всего мне было от поведения Бажены, атаманши наших двенадцати святых огнят. Вот тебе и праведница со стажем… И вот тебе и энциклопедистка Веселинка, прорвавшаяся на вершину мировой научной мысли. С тех пор меня тошнит от них обеих. Я с ними... не здороваюсь. Сегодня Веселина снова ко мне подкатила... без капли раскаяния. Это же коллапс! Полный трындец.
– С Бажены тоже как с гусыни вода, – мрачно констатировал Романов.
Тут Антоний с силой хлопнул себя по лбу:
– Так вот оно что! Мозаика сложилась! Зуши, оказывается, не просто так спешно выдал Марью за меня. А чтобы физически спасти её от этих двух фурий! Иначе они добили бы мать по-тихому.
– Застрельщицей была Бажена, – с болью в голосе выдавил Андрей. – Веселина маму... всё-таки любила и сама бы до такого изуверства не додумалась. Скорее всего, Бажка её использовала втёмную. Заставила как под копирку повторить матери всё тот же бред про «испепеление» и «удавку».
Марья всё это время молчала, лишь изредка поднося салфетку к глазам и носу.
– Да, Бажена теперь – мощная магиня, – мрачно добавил Андрей. – Я сам её сдуру многое чему научил. Она почувствовала свою силу и давай сходу куролесить.
У всех своя правда
В комнате снова повисло гнетущее молчание. Все смотрели на Марью. Она закопошилась, вытянула ноги... и тут же три пары мужских глаз, словно по команде, уставились на её округлые, атласные коленки. Марья моментально убрала их обратно, склонила голову на плечо и грустно произнесла:
– Что ж... У всех своя правда, и у девочек тоже. Баженка искренне верила, что я – мучительница двух лучших людей на свете: её отца Андрея Андреевича и её возлюбленного Святослава Владимировича. И в праведном гневе просто избавила мир от “исчадия ада”. От меня, то бишь. Ещё и подбросила эту идею Весе.
– Марья, они по-прежнему очень для тебя опасны, – сурово сказал Романов. – Не хочешь отобрать у них сверхспособности?
– Чтобы они пуще меня возненавидели? Разве мало камней валяется на обочинах дорог? Всегда можно подобрать поувесистее, подкараулить меня в лесу и треснуть по голове. Или ту же удавку на шею накинуть. Нет, репрессиями тут не поможешь...
– Тогда я сам с ними порешаю! – встрепенулся Антоний. – Узлом их завяжу, упакую и в самую глубокую впадину к светящимся кальмарам отправлю! Чтобы даже мокрого места на суше от них не осталось!
– С ума сошёл? Остынь, Тоша. Ты о моих кровинках говоришь.
Марья обвела взглядом Романова и Огнева. Каким-то больным голосом сказала:
– Свят и Андрей. Спасибо вам большущее за откровенность. Я высоко её оценила. Можно просьбу? Плюньте вы на меня и стройте своё счастье. Девочки же вас обожествляют. Ну оступились, с кем не бывает. Простите их. Я уже простила. А меня Антоний Иванович прикроет. Пока я буду оставаться замужем за ним, девицы не будут считать меня своей соперницей и не замыслят новое злодейство. А? Вас ведь тянет к ним. Так не ломайте себя.
В гостиной снова стало тихо и как-то сонно. Первым не выдержал Романов. Вскочил, стремительно подошёл к Марье и, наклонившись, прошипел:
– Тянет меня к Баженке, говоришь? А не ты ли сама хитростью втюхала мне её, а? Не хочу я её, понимашь? Все её недостатки замечаю и с тобой постоянно сравниваю. Тебя одну люблю! А ты – меня. И больше не навязывай мне эту паршивку. С тех пор, как я узнал её настоящую личину, я вижу в ней не женщину, а... крокодилицу! Аллегаторшу с метровой пастью и стеклянными зенками.
Явление с покаянием
Часы пробили три ночи, когда раздался стук в дверь. Он разнёсся эхом по ночному дому. Антоний пошёл глянуть и вернулся с... Веселиной.
Это была уже не та сияющая свежестью и неувядающей юностью красавица-блондинка, выступавшая днём на совещании. Перед ними стояла серая, помятая тень Веси. Не глядя ни на кого, она робко подошла к Андрею и опустилась перед ним на колени. Проговорила:
– Андрей, можешь убить меня. Я недостойна жить!
– Отойди, женщина, я тебя не знаю, – отрезал монарх-патриарх с ледяным спокойствием, от которого у всех кровь в жилах застыла.
Веселина, не поднимаясь, на коленях переползла к Антонию с той же просьбой. Голос Зотова прозвучал ещё более смертоносно:
– Я бы с превеликим удовольствием вычеркнул тебя из земной реальности. Но твоя мать запретила. Та, которую ты прикончила.
Тогда Веся перебазировалась к Романову и обхватила его ноги.
– Папочка... Я совершила зло против мамы, которую ты так любишь. Забери мою жизнёшку, умоляю. Она больше мне без надобности.
Романов лишь опустил голову, уйдя в тяжёлое молчание.
Исчерпав все варианты самоуничижения, Веся оказалась перед матерью.
– Мам... я попрала заповеди. Если найдёшь силы... прости подлую дочь.
Марья, не глядя на неё, стала прилежно разглаживать подол халата.. Наконец с натугой сказала:
– А ты... прости меня. За то, что я, потакая твоему капризу, практически в приказном порядке заставила когда-то Андрея жениться на тебе. То же самое вышло и с Бажкой: я навесила её Романову. Это моя материнская вина. Нельзя было превращать гордых мужчин в... невольников, в заложников девичьих фантазий. Главные жертвы здесь – вы с ней и Андрей с папой. Это я сломала ваши жизни. На тебя я не в обиде. Ты безнадёжно влюблена, а значит, не вполне отдаёшь отчёт своим действиям. Давай уже помиримся.
С этими словами Марья соскочила с кресла, подняла с пола дочь и обняла её так крепко, как будто пыталась защитить от всего мира. И они вместе ушли в ванную, чтобы смыть дорожки слёз со щёк.
– Как всегда, взяла вину на себя, – пробурчал Романов, сокрушённо качая головой. – И благополучно похоронила весь воспитательный эффект. В этом вся Марья: «Доченька, лапочка, мочи и дальше, кого хошь, и тебе за это ничего не будет».
Антоний перевёл взгляд с Романова на Огнева, и в его глазах вспыхнул жёсткий, понимающий огонёк, понемногу перетёкший в шквал ярости.
– Мужики, хватит! Девки сами не справились бы. Исполнителями, как ни крути, были вы. Пусть и невольными, с временно помутнённым рассудком. Но нет, вы свалили вину на девах, а Марья, как всегда, все грехи мира взвалила на себя, лишь бы вас четверых отмазать.
Он помолчал, пытаясь осмыслить сюрреализм ситуации. Его глаза, всегда с детским любопытством обозревавшие мир, стали острыми, как два шила:
– Картина маслом, просто шедевр: на планете с нулевой преступностью две царевны руками двух монархов загубили государыню! Это же дурдом на выезде!
Антоний встал с кресла и шагнул вперёд. И его фигура вдруг заполнила всё пространство.
– Я насквозь вас вижу! И знаю, чего вы добиваетесь. Чтобы я слинял куда подальше от ваших разборок и оставил вам чистое поле для геройства перед Марьей. Отмыться хотите. Снова хапнуть её и мучить! Прям заждались! Но спешу вас не обрадовать! Вам ничего не обломится. Я Марью не сдам. Сам Зуши был посажённым отцом на нашей свадьбе. Так что забирайте ваших прелестных... крокодилиц – он выговорил это слово с океаническим презрением, – и живите с ними душа в душу. Это будет самой надёжной гарантией, что моя жена перестанет быть для них мишенью. Пожалейте, её, наконец. А не только своё махровое эго.
Можно ли наказать ураган?
И тут встал гений аналитики Андрей Андреевич. Он аж задрожал от возможности отточить свой талант о сложнейшую, донельзя запутанную, практически неразрешимую коллизию.
Огнев по диагонали и периметру прошёлся по гостиной, старательно огибая Антония, встал у вазона с традесканцией и заявил, сверкая своими синими глазами:
– Марья поступила единственно верно с точки зрения духовной зрелости, когда простила дочек и даже взвалила на себя вину. Тем самым она рубанула под корень, а не по листьям. Головомойка сработала бы, если бы Веся не осознала свою провинность. Веселина Святославна пришла с уже разрушенной внутренней защитой. Она сама себя приговорила и явилась за исполнением приговора. Устроить ей скандал, осыпать упрёками было бы всё равно, что кричать на человека, который уже упал с обрыва. Марья подставила натянутую сетку, чтобы Веселину отпружинило.
Святослав Владимирович поморщился:
– Ты, Андрей, любому чиху Марьи присобачиваешь нимб святости. Виновные должны понести наказание. А Марья смазала весь исправительный эффект.
– А сколько она тебя прощала?! Забыл? А я посчитал: раз двести! Ни разу тебя не наказала. И вообще никого не наказала. Марья всегда перехватывает главный рычаг трагедии – чувство вины. Веселина пришла, чтобы её покарали и тем самым смягчили её вину. А Марья, взяв вину на себя, показала, что боль – общая. Дала выход злой инфицированной жидкости, скопившейся в Веселине, чтобы стекла из прорвавшегося нарыва. Предложила Весе вместо тупика самоуничтожения – взаимное прощение.
Андрей остановился напротив Романова. Сунув руки в карманы и покачиваясь с носков на пятки, сообщил:
– Никакой педагогический эффект она не смазала, Свят, как ты изволил заметить. Марья понимает природу преступлений. Она чётко увидела: движущей силой Веселины была не патология или врождённая жестокость, а одержимость любовью, которая затмила ей мозги. Карать за это – всё равно что наказывать ураган.
– Зря распинаешься, ей уже ни ты, ни я не нужен.
– У меня нет шкурного интереса, я –за истину. Марья всегда защищает будущее, а не мстит за прошлое. Цель её – не наказать, а обезвредить. Она чётко видит, что главная угроза – не в конкретном поступке, а в ядовитой сцепке, когда любовь превращается в одержимость-ненависть. Она простила и тем самым не дала этой связке развиться в виток злобы и мести. Марья буквально разрядила бомбу, которую ты, а особенно Антоний, хотели бы просто отшвырнуть подальше.
Он глянул на государыню. Она стояла в проёме ванной комнаты, сложив руки на груди, и сосредоточенно слушала своего вечного защитника. Андрей невольно улыбнулся.
– Если бы Марья начала обличать, кричать, угрожать, она тем самым встала бы с дочкой на одну доску и втянулась бы в бесконечную войну «кто виноватее». Её стратегия принятия вины на себя – это выход на мета-уровень, цель которой: остановить эскалацию вражды и цепную реакцию страданий.
Романов не выдержал философского потока и поднялся. Андрей, глядя ему в зрачки, завершил:
– Даже с точки зрения холодной логики, Свят Владимирович, которой ты придерживаешься, поведение Марьи – это гораздо более успешная тактика, чем запугивание и осуждение. Она спасла Веселину для того, чтобы та больше никогда не захотела совершить что-либо подобное.
Шестиугольник переделать в круг!
А Веселина тем временем окончательно пришла в себя и мало-помалу щёки её вновь стали розовыми. Она безотрывно целовала руку матери и никак не хотела её отпускать, а Марья гладила дочку по мягким льняным волосам и шептала: “Всё пучком, всё образуется”.
А Веся на порыве воскликнула:
– Мамочка, я, ничтожная планетка-замухрышка, замахнулась погасить солнце, вокруг которого вращаюсь и чьим теплом согреваюсь. Я всё поняла и отныне всегда буду знать своё место.
За окнами уже робко брезжил рассвет, когда дамы вышли к мужчинам. Те сразу же оживились. Андрей хлопнул в ладоши и приказал Аксинье раздувать самовар, ставить кофейник, закидывать сдобу в печку и нарезать салаты.
А затем все трое мужчин подошли к матери и дочке. И спонтанно обнялись, поместив Веселину в центр круга.
– Мир? – спросила государыня, уткнувшись в плечо Свята, обнимая одной рукой Андрея, а другой – Антония.
– Мир! – проревели они.
– А давайте больше не будем ломать кувалдами наш многоугольник! – радостно воскликнула она. – Давайте просто превратим его в круг, где есть место милосердию, свободе и радости за другого, даже если он счастлив не с тобой, а с кем-то другим или другой.
– Это было бы возможно, милая, если бы ты не была столь… вкусной, – прошептал ей на ухо Романов.
Все засмеялись и... распались. А Марья, хлопнув в ладоши, включила забойную музыку и закружилась в танце. Андрей немедленно подключился, Веселина потянула за рукав Антония, Марья поманила Свята, и они дружно пошли оттягиваться, демонстрируя безумно красивые движения идеально скроенных и ладно сшитых фигур.
Продолжение следует.
Подпишись – и случится что-то хорошее
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская