Все главы здесь
Глава 34
На следующий день, когда Тихон уже привел свои травы в порядок после вчерашнего визита Мирона, к хате Дарьи, шатаясь и спотыкаясь по весенней распутице, подошел другой старик. Седой, с бородой, длинной и всклокоченной, глаза блестят необычайно, почти юношески.
— Здрав будь, Тихон, — проговорил он, тяжело опираясь на клюку. — Говорять, мол, кто к тебе придеть, тот хочь на миг силы обрететь. Ты либошто могешь возвращать людям молодость? Аль брешуть?
Тихон хмыкнул, нахмурился, присел на скамейку:
— Молодость, гришь? Мирон к нам вчерась был, да и чевой? Он на колени свои жаловалси, ногу не ставил, еле ходил. Я травы дал — енто так. Станеть ить лучша? Никто не знат. А молодость… — он усмехнулся уголком губ, — откудава взялиси такие слухи?
— Бабы кажуть про тебе, Тихон, што ты стариков у добрых молодцев превращашь! — настойчиво повторил седовласый старец. — Я стар, а хочу хочь чуток ишо снова силой полной обжитьси.
— Хм, — Тихон огладил бороду, посмотрел строго. — Ты в сказки, старый, поверил, либошто? Бабы слухи распускають, — сказал он тихо. — Молодость от рук моих не выйдеть, и не жди. Сила — да, здоровичко вернуть могу, колени подвижныя, кости больные управить, но юность… не дам я юность. Это — Божья наука, а не мои травы.
— Ну… хочь немного силы тада, хочь на день, да почувствовать, што старость чуть припоздамши, — старик умолял, глаза блестели, дрожащие руки вытянуты.
Тихон вздохнул, достал из мешка настой и мазь, как и Мирону:
— Держи, старик. Маж колени, смазывай суставы. Встанешь — сам увидишь, што силы есть. Но не у юность вернешьси, не у молодость дажа, а лишь у бодрость, чтоба день прожить без мучениев.
Старик с благодарностью принял снадобья, слегка улыбнулся:
— Благодарствую тебе, Тихон. Пущай хочь ентот день будеть добрым…
А Тихон, глядя, как старик уходит, тихо буркнул себе под нос:
— Эх, люди слухи любять… и сами верють у чудеса, иде их нету и у помине. Ишть чевой придумаля — добрым молодцем сделатьси! Я ба сам тада стал им ить. А я вона — старик ужо совсема.
…И снова пополз по деревне слух. Кто-то видел седого старика Панкрата у хаты Дарьи, кто-то слышал, как он благодарил колдуна за силы.
— Слыхала, грю табе, к старому колдуну и Панкрат ходил, а тот и яму травы своей насыпал нонче. Встаеть таперича по ночам добрым молодцем, а утром опять старым стаеть.
— Да, — подхватила другая баба, — говорять, Тихон умееть и старых людей вновь у силу облекать, да не юность, а хотя бы силы дать!
Дарья выходила в деревню и, возвращаясь, всегда рассказывала деду о том, что болтали бабы.
Дед Тихон лишь спокойно улыбался, садясь к столу, перекладывая травы, и говорил:
— Эх, люди, любите слухи, шастья ищете, а не правды…
…Марфа тяжело передвигалась по хате, складывала вещи, перебирала одежду, приговаривая сама себе:
— Эх, глянь, сколько жа всего тащить… надоть. Моева, Анфискиного да для малова. Иде жа у лесу тряпки найду? Люльку иде взять?
Настя молча помогала: складывала свернутые рушники, рубахи, сарафаны в мешок.
— Настенька, милмоя… а вдруг забудем чевой?
— Не тревожьси, тетка Марфа, у нас тама, у лесу, хозяйство большоя! Усе есть. А ежеля чевой не хватить, так батя приедеть сюды и усе тебе купить.
— Да откудава жа деньги у вас? — спрашивала Марфа.
Но Настя не отвечала на вопрос, а старалась тут же перевести разговор.
Как-то Марфа тяжко вздохнула, присела на опустевший сундук:
— Эх, Настенька, хорошо, што ты рядом со мною. Анфиска мала совсема, пока не помощница. За чевой не возьметси, быстро бросат. А ты девка справныя. Без тебе я бы уся растеряласи.
Настя улыбнулась, сердце ее слегка защемило. Она понимала, что это не просто забота о дороге — это доверие, дружба, и что-то большее, что еще не названо словами.
Марфа могла бы быть ей и матерью. Настенька уже питала в душе надежду, что станет ее так звать, если та позволит, как позволил дядька Митрофан называть его батей.
Насте очень хотелось жить как все: с батей, мамкой, сестрами и братьями. Особенно сейчас, пока они были в Кукушкино. Проводя много времени рядом со Степаном, Настя все-таки окунулась в атмосферу обычной деревенской жизни и поняла, как скучала в лесу без людей, ей хотелось быть как все.
Дед Тихон зашел в хату, придирчиво оглядел узлы, мешки:
— Молодцы, девоньки. Усе будеть так, как надобно нама. Как Бог управить. И помните: дорога долгая, неспешно поедем, а лес… лес любить осторожность и внимание.
В хате Даши тоже стояла легкая суета: собирали дары для деда Тихона и Насти. Полная телега стояла во дворе, под навесом, и грузили ее с вниманием, будто каждое зерно и каждая вещь имели свою душу.
— Сюды муку, — командовал Федор, — и соль. Рядом клади давай, — прикрикнул он на жену.
— И крупы, и меду, — кивала Даша, аккуратно укладывая бочонки и мешки. — Рыбу сушеную, рыбу запамятовала, семечки… усе пригодитси у лесу. И када жа ишо приедуть? И как жа оне тама живуть?
Женщина скорбно качала головой и бурчала себе под нос:
— Дык пущай ба у нас жиля. Дом большой у нас, справный. Поместилиси ба!
Степан, хоть слабый еще, тоже старался быть полезным: аккуратно размещал узлы на телеге. Его руки еще немного дрожали от слабости, но глаза сияли благодарностью.
— Дедуся, — сказал он тихо, тронув Тихона за руку, — благодарствую тебе за усе. Ты… ты спас мене от беды. И Настенька. Без вас… не знай, иде бы я был.
Дед Тихон лишь кивнул, уголок губ дрогнул в улыбке:
— Не я, санок, а Бог. Ты и сам держалси. А мы токма подсобили.
Даша вручила Насте с поклоном сверток: теплое, добротное платье, аккуратно сшитое, да еще и шаль мягкую, из козьего пуха. А в маленькой резной шкатулке спрятались серебряные серьги с неброскими узорами, медальон на шнурке из конского волоса — память.
— Настенька, возьми, — сказала Даша. — Благодарность моя материнская тебе. Не побрезгуй, родимыя.
Женщина готова была бухнуться на колени перед Настей.
Степан видел, как мать благодарит Настю, подошел и тихо промолвил:
— И я хочу, чтоба ты носила енто и думала об мене хочь иногда…
Настя покраснела, опустила глаза, прижала к груди платье и шкатулку:
— Благодарствую вам, — тихо прошептала. — Шибко благодарствую.
А сама подумала, что будет думать о Степе не иногда, а всегда.
Телега постепенно наполнялась: мешок с мукой, крупой, бочонки с медом, маслом, корзины с сушеной рыбой, Марфины узлы. Федор тщательно проверял, чтобы все было надежно закреплено.
Отъезд наметили на раннее утро, лишь только первый свет тронет землю.
…Вечер перед отъездом опустился мягким одеялом на деревню. В печи тихо потрескивал огонь, комната была наполнена золотистым полумраком, а Настя сидела на скамейке у окна, глядя, как последние блики дня играют в лужицах. Сердце ее было будто разорвано на две части — радость и тоска переплетались, словно ручьи в реке, и каждая капля чувств била с новой силой.
Она думала о Мишане, о том, как соскучилась по нему, как мечтает скорее увидеть ребятенка, его лицо, услышать голос.
Желание было почти физическим — дрожь по спине, сердцебиение учащалось от одного лишь предвкушения встречи. И вместе с тем… тянуло к Степану. Словно что-то невидимое связывало ее с ним, и это чувство было странно горьким. Она понимала, что любовь, которая зародилась здесь, в Кукушкино, еще не осознанная, но очень настоящая, и расставание с ним обещало быть болезненным.
Настя закрыла глаза, представив, как завтра рано утром они тронутся в путь. Она видела телегу, нагруженную дарами, слышала приглушенные голоса Даши, Федора, Марфы. Сердце сжималось от благодарности и нежности к этим людям, от их заботы и доверия.
— Ах, если бы можна было все сразу… — тихо вздохнула она. — Мишаня… и Степа… И как жа больно расставатьси…
Татьяна Алимова