Все части здесь
Глава 33
Она ловила каждое его движение взглядом, и вдруг поняла: сердце ее бьется иначе, быстрее, когда он рядом. Легкое чувство тревоги и какой-то тихой радости одновременно — зарождение чего-то нового, чего она сама не могла назвать вслух.
Настя поймала себя на мысли, что готова быть рядом с ним всегда, пусть даже он еще не знает, что ей дорога его жизнь не меньше, чем своя собственная, а может, и больше.
Степан, шагая медленно, почти не задумываясь о ней, чувствовал странное спокойствие. Было приятно, что Настя рядом, что смотрит на него, заботится. Но в голове все еще маячил образ Катерины — неотъемлемый, привычный, сердечный. Он думал: «Да, Настя помогат мене, да, я ей благодарен… Но любовь моя — к Кате. Хворыя нынча, бедныя, как испужал я яе!»
И лишь иногда взгляд его невольно задерживался на Насте, на ее улыбке, на том, как она внимательно следит за ним. И тогда внутри пробегало что-то странное — теплое, спокойное, безопасное. Он и сам не знал, что это чувство незаметно растет и крепнет.
Настя же, проходя рядом с ним по двору, заметила, как солнце ложится на его плечи, как легкая тень играет на его лице. И впервые подумала тихо про себя: «А што, ежеля он нужон мене не токма как больной, как тот, ково я спасла? Што, ежеля я хочу быть с ним рядом всегда?»
Сердце слегка замерло, но она сдержала себя. Пусть пока все остается внутри, тихо, без слов, без намеков.
Федор стоял в стороне, наблюдал за сыном и Настей, тихо улыбался, не вмешиваясь. Он видел, что между ними возникает особая связь, и хотя Степан еще не осознавал ее, отец понял: ниточка, что соединяет их, крепнет.
Настя вошла в дом, но не могла выбросить из головы картинку, как Степан впервые вышел во двор, как опирался на плечо деда, шел осторожно, но с явным интересом разглядывая все вокруг, будто видел впервые.
Настя наблюдала в окно, как легкий ветер треплет его волосы. И вдруг ей стало ясно: ее сердце откликнулось на это, словно раньше оно спало и теперь пробудилось.
Она не думала о любви, как о слове, не называла этого. Но внутри почувствовала тепло, тихую радость и легкую грусть одновременно. Ее ладони непроизвольно сжались в кулаки — ей хотелось быть рядом, помогать, видеть каждый его взгляд.
Степан медленно останавливался, оглядывался вокруг, глядя на деревню, дома, людей, а взгляд его невольно задерживался на Насте, он видел ее в окошке.
Парень не понимал, что именно его притягивает: ее спокойная улыбка, тихая уверенность, красота? Он просто почувствовал странное тепло — чувство, которое не мог объяснить. С Катей все было иначе.
Дед Тихон, наблюдая за ними со стороны, лишь кивнул про себя. Старик понимал: сердце Насти уже знает больше, чем она сама готова признать, а Степан — пока еще нет. Но ниточка между ними уже протянута, невидимая, прочная, она крепнет с каждым днем!
…Вечер уже медленно опускался на деревню, мягкий свет свечи отражался на стенах, а в печи потрескивал огонь. Старик обвел взглядом горницу, потом торжественно сказал:
— Во… Степушка… ужо готовый ты жить без моего присмотру. Раны заживають, силы возвращаютси, тело твое самостоятельнае. Пора нама с унучей и честь знать. До дому пора. Митрофан с Мишаней ждуть.
Настя чуть вздрогнула, почувствовала, как холодок прошел по спине. Сердце сжалось. Она понимала, что это конец, что Степан теперь здоров, и ее помощь больше не нужна так, как прежде. И с этим знанием пришло горькое, тихое чувство — конец ее любви близок, какой бы ни была ее сила.
Но в душе мелькнула тонкая искра надежды. Он ни разу ни слова больше не сказал о Катерине, и это оставляло пространство для чего-то… еще неведомого. Для хрупкой надежды.
Настя поняла, что ее чувства тихие, спрятанные, и, возможно, судьба еще оставит шанс. Но скоро — момент прощания, момент признания собственной бессильной любви.
Степан, заметив перемену в Настиных глазах, только кивнул, улыбнулся слегка, и впервые за долгое время без страха и боли посмотрел на нее прямо. Он не знал, что это — ее любовь, он не осознавал глубину, но чувствовал спокойствие рядом, легкость присутствия.
Дед Тихон, заметив это, хмыкнул уголком рта:
— Усе правильно, Степушка. Тело твое восстановлено. Душа… ну, со временем разберетси сама. На то она и душа! Господу она принадлежить. От как.
Настя медленно встала, сердце стучало как в бешенстве, а ноги будто предательски подкашивались. Она взглянула на Степана, на деда, вдохнула глубоко и шагнула к двери. Каждый шаг отдавался эхом в груди — и в сердце оставалось чувство, что что-то важное уходит навсегда, хотя сама еще не знала, чем обернется будущее.
Дед Тихон обернулся к Степану и сказал мягко:
— А ты, паря, береги себе. И Настю помни, как была рядом, силой и сердцем. И ужо будь готов к жисти своей полной — с надеждой, с трудом и честью.
Настя, выйдя на свежий вечерний воздух, почувствовала и свободу, и пустоту одновременно. Она шла к дому Марфы, и с каждым шагом понимала, что эта любовь останется с ней навсегда — тихой, скрытой, но настоящей.
Еще немного — и все, что было, окажется в прошлом, словно эти дни были лишь тихой песней, услышанной однажды, да исчезнувшей на рассвете. Она почувствовала странное смешение облегчения и горечи.
Дед Тихон вышел вслед за Настей, догнал ее:
— Марфе кажу тожеть. Пущай готова будеть.
Марфа в теже месила тесто. Увидев деда, охнула и присела.
— Марфуша, зоренька. Послезавтре ранним утром уезжать будем. Приготовьси, милмоя.
Марфа опустила глаза на свои руки, слезы брызнули из глаз. Сердце забилось чаще, смешанные чувства не давали покоя. Радость — видеть наконец любимого Митрофана, долгожданная встреча, тепло, что снова войдет в ее бабью жизнь. И в то же время — грусть и печаль, ведь приходится прощаться с родной деревней, с привычными дворами, с людьми, что всю жизнь были рядом.
— Ну… хорошо, — прошептала Марфа, пытаясь улыбнуться, но улыбка была чуть натянутой. — Подготовлюси, деда. Как кажешь.
Настя стояла рядом, прислушиваясь к ее голосу, и понимала: скоро все изменится. Но пока еще есть два дня, два дня тихих забот, разговоров, времени, что можно прожить здесь, рядом, еще почувствовать этот уголок деревни, этот запах весны, эти лица, что станут частью памяти.
Доведется ли еще побывать в этой деревне?
…Солнце уже клонилось к закату, а Даша как раз собирала белье на веревках, как вдруг во двор, спотыкаясь и прихрамывая, забрел старик. Спина согнута, колени будто каменные, глаза усталые, но полные надежды.
— Здравия тебе, Дашка! Иде лекарь ить ваш?
Дед в это время вышел от Марфы и подходил к дому.
— Не мене ли кличешь, старый?
Дед Мирон прищурился, вгляделся в лицо Тихона:
— По усей видимости, тебе. Мирон я. Слыхал я, аль люди брешуть, што Степку ты от зверя лечил? Стар я, кости ноють, колени болять, шагу ступить не могу. Поможешь ли хочь чем?
Тихон, присев на лавку, знаком предложил сесть и Мирону, внимательно разглядел старика: морщины, седину, руки дрожащие, колени искривленные.
— Мирон ты, говоришь? — спросил он ровно, без спешки. — Мирон. Силы ишо есть, но старость — тяжкыя штука.
— А колени твои как болять? — спросил Тихон.
— Ох болять, — старик тихо вздохнул, — будто гвоздями вбивають. Ноги мене не слушають, а пожить ишо охота… хочь ба чуток походить, да без мук.
Тихон кивнул, вошел в хату, пошарил в своих мешках с травами — шуршит сухая трава, пахнет землицей, прошлым летом. Достал он пучок сушеного подорожника, горсть дубовой коры, да еще травку медунку — все в ступку, да пестиком тихо, с поклоном.
И заговорил негромко, будто сам себе, а все же так, чтоб каждое слово впиталось в травы:
— На силу, на стойкость, на суставы.
Во имя земли-матушки, што корни питаеть,
во имя солнца-отца, что тепло вливаеть,
во имя ветра тихого, что боль уносить.
Стань, тело, крепко, не ломиси да не тресни,
кость к кости, сустав к суставу, кровь бы пошла ровно,
боль ушла далече, за темнай лес, за быстру реку,
где зверь не рыщеть, где человек не ходить.
Там тебе, боль, и жить, там тебе и спать.
А хозяину-телу — жить да радоватьси,
землю пахать!
Во веки вечные, аминь.
Он перекрестился неспешно, выдохнул, будто часть силы из себя выпустил,
и уже другим голосом, хрипловатым, сказал:
— Во, теперича и мазь будеть. Снадобье не простое — с молитвой.
У Мирона руки дрожали, когда принимал у деда маленький мешочек.
— Бережи, Мирон. Щепоть у гусинай жир и маж колени дважды на день, втирая мягенько, — сказал Тихон. — И к обеду, и к закату. Пущай тело вспомнить, што живеть. Ишо и пить яе можашь.
— Благодарствую тебе, — голос дрожал, глаза на Тихона устремлены, а плечи чуть выпрямились.
Старик попрощался, прихрамывая, ушел со двора, а Даша, перегнувшись через забор, слышала, как он тихо бормочет:
— Господи, усмотри ты так: пущай помочь мене будеть.
Уже к вечеру по деревне, как огонь по сухой соломе, пополз слух:
— Слыхали? Старый Мирон к колдуну ходил, Тихон ему снадобье дал…
А утром:
— Мирон ночью во двор выходил добрым молодцем, а утром опять стариком стал!
— Чевой, ить брешешь, либошто?
— Колдун он, колдун!
И кто-то добавлял, что сила Тихона не в траве одна, а в руках, да в слове, что каждому старику возвращает подвижность, хоть на миг, хоть на день.
Татьяна Алимова