Глава 3. Железный Иван
Киевский цирк братьев Никитиных гудел, словно растревоженный улей, живя своей лихорадочной, скрытой от глаз публики жизнью.
Здесь запах конского пота смешивался с приторным ароматом дешёвых духов, а блеск мишуры и ярких костюмов прикрывал изнурительный, почти каторжный труд.
В этом мире Иван Поддубный, ещё недавно портовый грузчик, постигал новую науку — науку славы. Его имя уже полыхало на афишах крупными буквами, а толпа валила «на Поддубного», чтобы увидеть, как этот молчаливый великан с печальным взглядом играючи ломает хвалёных атлетов.
Он давно перестал быть тем неуклюжим парнем из Феодосии, что впервые ступил на арену. Годы в труппе Энрико Труцци, а затем у Никитиных отточили его мастерство до остроты клинка.
Он научился не просто бороться, а показывать борьбу, превращая каждый поединок в зрелище. Высокий, с могучей фигурой и мужественными чертами лица, он стал любимцем публики, но главным его оружием оставалась первобытная, сокрушительная сила, которой не могли противостоять даже самые опытные соперники.
Его коронный номер заставлял зал замирать от восторга. Под рёв толпы Иван выходил на арену с телеграфным столбом на плечах, а десять, а то и двенадцать смельчаков из зала повисали на нём, словно гроздья винограда.
Он не просто стоял под этой чудовищной тяжестью — медленно, тяжело ступая, шёл по кругу, демонстрируя нечеловеческую выносливость.
Порой столб с треском ломался прямо на его могучих плечах, и тогда цирк взрывался аплодисментами, а публика кричала от изумления.
Иван был царём этой маленькой, пропахшей опилками вселенной. Но каждую ночь, оставаясь наедине с собой в тесной каморке, он ощущал ту же звенящую пустоту, что терзала его ещё в первую ночь после ухода из родного села. Слава грела тело, но не могла исцелить старые, кровоточащие раны души.
***
Всё изменилось в тот день, когда в труппу прибыла новая артистка. Воздушная гимнастка, выступавшая под звучным псевдонимом Мадемуазель Ними. Настоящее её имя было Мария Дозмарова.
Впервые он увидел её на репетиции. Под самый купол, где меркли огни и растворялись очертания, взлетела тоненькая, почти невесомая фигурка в простом репетиционном трико.
Она парила там, в вышине, лёгкая, как пёрышко, свободная, как птица, а он, огромный и тяжёлый, стоял внизу, прикованный к арене своей массой, и не мог отвести глаз.
Человек, привыкший всё мерить силой и весом, впервые увидел красоту в хрупкости, мощь — в этой кажущейся невесомости.
Она спустилась на землю, и он разглядел её ближе. Юная, с огромными, чуть испуганными глазами и доверчивой, почти детской улыбкой.
Полная его противоположность — хрупкая, словно фарфоровая статуэтка, против его грубой, высеченной из камня мощи.
Знакомство вышло неловким, почти комичным. Привыкший к грубоватым цирковым девицам, он не знал, как говорить с этим неземным созданием. Протянул свою огромную, похожую на лопату ладонь и пробасил: — Иван. Поддубный.
Она, ничуть не смутившись, вложила в его руку свою крохотную ладошку и мягко улыбнулась. — Мария. А почему у вас такие грустные глаза, Иван? Вы ведь чемпион.
Никто и никогда не спрашивал его о глазах. Все любопытствовали о бицепсах, о том, сколько пудов он может поднять, как одолеть непобедимого соперника.
А она спросила о глазах. И этот простой, почти наивный вопрос пробил броню, что он возвёл вокруг сердца ещё в Красёновке, после тех давних унижений.
***
Их роман был странным, но удивительно трогательным. Великан следовал за ней, словно тень, оберегая от всего мира. Он носил её на плече по закулисью, а она смеялась, болтая ногами где-то на уровне его головы. Он звал её пташкой, она его — мой добрый медведь.
В редкие тихие минуты он рассказывал о родном селе, о суровом отце, о мечте стать хозяином на своей земле. А она делилась воспоминаниями о детстве в бродячем цирке, о тайном желании иметь маленький домик с геранью на окнах, где не нужно каждый день рисковать жизнью под куполом.
— Ваня, мне порой так страшно там, наверху, — призналась она однажды, когда они сидели на задворках цирка, на связке старого реквизита, под звёздным небом. — Кажется, отпущу руки — и всё. А ты… ты такой надёжный. Как сама земля.
Он взял её руку, осторожно, словно боясь сломать, и поцеловал тонкие пальцы.
— Пока я здесь, пташка, ты не упадёшь. Я поймаю.
Они собирались повенчаться. Иван вновь задумался об уходе из цирка — теперь уже всерьёз. Купить усадьбу, о которой грезил с юности, зажить простой, честной жизнью.
Впервые за долгие годы он поверил в счастье, в то, что его сила способна не только ломать, но и защищать хрупкий мир, который они строили вдвоём.
Но судьба, как и цирковой канат, порой обрывается в самый неподходящий момент. Тот день в Тифлисе, куда труппа приехала на гастроли, с самого утра был недобрым.
Накануне случилась беда: лев загрыз их друга, укротителя Турнье. Атмосфера в цирке стала гнетущей, все ходили подавленные, словно тень смерти витала над шатром. Иван умолял Марию не выступать.
— Машенька, не надо сегодня, — хмуро говорил он, сжимая её руки. — Сердце у меня не на месте. Давай скажем, что ты приболела.
Она лишь грустно улыбнулась, коснувшись его щеки.
— Ваня, представление должно продолжаться. Таков закон цирка. Не бойся, мой медведь, всё будет хорошо.
Перед выходом она поцеловала его и шепнула:
— Я буду летать для тебя.
Он стоял за кулисами, у самого выхода на арену, и смотрел наверх. Оркестр играл вальс, а Мария взлетела под купол, лёгкая и грациозная. Вот она исполняет коронный трюк — вращение на одной руке. Зал ахнул от восторга. Она улыбнулась и помахала ему, а он видел эту улыбку даже сквозь дымку света. И в этот миг что-то пошло не так. То ли мокрая от пота рука соскользнула, то ли ослабло крепление…
Он не услышал крика. Он увидел. Увидел, как её тело, на мгновение застыв в воздухе, вдруг сорвалось вниз. Время для него остановилось.
Мир сжался до одной точки — до её падающей фигурки, до развевающегося лёгкого платья, до искажённого ужасом лица.
Оглушающая тишина. А затем — страшный, глухой удар и панический визг толпы.
Он выбежал на арену первым, расталкивая всех на пути. Подхватил её на руки, словно пёрышко. Она была ещё жива. Открыла глаза, посмотрела на него и попыталась улыбнуться.
— Ваня… я… — и всё.
Иван стоял на коленях посреди арены, в луче одинокого прожектора, держа на руках её безжизненное тело. Мир вокруг исчез. Он не видел ничего, не слышал воплей публики, не чувствовал слёз, текущих по щекам. Он смотрел на её лицо и не мог поверить, что эта хрупкая, сломанная кукла ещё минуту назад была его живой, смеющейся Машей.
А затем он выл. Не кричал, а именно выл — долгим, протяжным, звериным воем, от которого у людей стыла кровь в жилах.
***
После похорон он заперся в номере гостиницы и не выходил несколько дней. Лежал на кровати, глядя в потолок, не ел, не пил, не говорил.
В его огромном теле что-то сломалось — не кость, не мышца, а что-то глубже, в самой сердцевине души. Его сила, которой он так гордился, оказалась бесполезной. Он не смог её защитить. Не поймал.
Мир цирка, что стал ему домом, превратился в ад. Каждый скрип каната, каждый хлопок аплодисментов отдавался в груди невыносимой болью. Он решил — хватит.
Бросит арену, вернётся в Красёновку, зароется в землю, станет снова простым мужиком. Забудется, как страшный сон.
Он уже собрал нехитрый узелок, когда в дверь постучал директор цирка.
— Иван, тебе письмо. Важное. Из самого Петербурга.
Молча взяв конверт с гербовой печатью, он развернул плотную бумагу. В письме значилось, что Санкт-Петербургское атлетическое общество, по распоряжению его председателя графа Рибопьера, имеет честь пригласить его, Ивана Максимовича Поддубного, представлять Российскую Империю на грядущем чемпионате мира по французской борьбе в Париже.
Париж… Чемпионат мира… Честь России… Эти слова прозвучали, словно из другой, чужой жизни. Он долго смотрел на строчки, сжимая лист в мозолистых пальцах.
Боль никуда не ушла, она жгла, как раскалённое железо. Но под ней, в самой глубине выжженной души, шевельнулось нечто иное. Не надежда. Не жажда славы. А холодная, тупая ярость. Ярость на судьбу, на весь мир, отнявший у него любовь.
Он не мог вернуть Марию. Но мог заставить этот мир содрогнуться от его силы. Мог направить всю свою боль, всю тоску в одно русло — в борьбу.
Пусть увидят. ПУСТЬ ВСЕ УВИДЯТ, что бывает, когда у русского медведя отнимают самое дорогое.
— Я поеду, — хрипло бросил он директору, и в его глазах, впервые за многие дни, блеснул огонь.
Но это был уже не огонь чемпиона. Это был огонь зверя, идущего на свою главную, беспощадную битву.
🤓 Дорогие читатели, буду очень признателен за ваши отзывы к начальным главам.
Ваша активность и идеи помогут сделать продолжение этого романа ещё более ярким, насыщенным и захватывающим.
Спасибо за ваше участие и поддержку!