Мир не просто рушится. Он осыпается тихо, как пыль со старой фотографии, которую ты только что нашла на забытой полке. Тихо, предательски, беззвучно. А ты стоишь посреди этой тишины и понимаешь: всё кончено. Вот так и мой мир превратился в пыль в тот день, когда пришло решение суда. Три листа бумаги, которые перечеркнули три года моей жизни. Три года заботы, бессонных ночей, походов по врачам и тихих вечеров с бабушкой на кухне, где пахло мятным чаем и старой грустью.
А потом пришли они. Семейство саранчи, как я их мысленно называла. Дядя Борис с лицом, навеки застывшим в выражении брезгливого недовольства, и тетя Лида — её улыбка всегда казалась приклеенной, искусственной, как парик плохого качества. Они не появлялись годами. Бабушка болела, старела, а они звонили раз в полгода, на её день рождения. И вот он, звездный час.
— Мы обеспокоены вопросом наследства, — заявил дядя Борис, усаживаясь в бабушкино кресло, как на трон. — Как самые близкие родственники...
Я онемела. Близкие? Они даже адрес кладбища, где дедушка похоронен, с трудом вспомнили!
Суд был быстрым и беспощадным. Как ураган. Мои «близкие» наняли дорогого адвоката, который вывернул всё так, будто я, ухаживая за бабушкой, строили какие-то коварные планы. А они, такие безучастные, — просто «законные наследники первой очереди». Их адвокат сыпал статьями, а я смотрела в окно и думала о том, как бабушка просила меня ни с кем не ссориться. Как же, бабуля... Получилось.
Исполнилась их мечта
Они вынесли из квартиры всё, что представляло хоть какую-то ценность. Даже старый сервиз, который бабушка собирала по частям. Я осталась с коробкой фотографий и чувством, что меня ограбили. Не просто лишили крыши над головой. Украли мою память, мою любовь, мою боль. Я сняла комнату в районе, куда даже почтальон не всегда доходит, и пыталась начать всё с чистого листа. Если бы этот лист не был таким грязным и смятым.
Прошёл месяц. Ровно месяц. Я уже научилась засыпать под шум дождя по старой крыше и почти перестала плакать. И вот, звонок в дверь. Суббота, утро. Я думала, соседка за солью. Открываю.
На пороге — они.
Дядя Борис и тетя Лида. Но это были их бледные, испуганные тени. Ни следов былого триумфа, ни натянутых улыбок. Глаза бегающие, испуганные. Дядя Борис попытался изобразить что-то, похожее на приветствие, но получился лишь неуверенный кивок.
— Аленка, — просипела тетя Лида. — Мы поговорить.
Я молчала. Стояла и молчала, глядя на них, пытаясь понять, какой же подвох скрывается за их визитом.
— Можно войти? — Борис уже не требовал, он просил. Унизительно, по-собачьи просил.
Я шагнула назад, пропуская их в свою каморку. Они вошли, косясь на голые стены и скрипящую кровать. Сели на единственные два стула, будто боялись их запачкать.
Заговорил Борис. Голос срывался, слова путались.
— Понимаешь... вышла такая ситуация... Неловкая.
Наследство оказалось капканом
— Какая еще ситуация? — спросила я, скрестив руки на груди. Ледяной ком внутри меня начал потихоньку таять, превращаясь в странное, щемящее предвкушение.
— Дом... наш дом... — тетя Лида заломила руки. — Его включили в программу реновации. Снос. Всё, понимаешь? СНОС!
Она почти выкрикнула последнее слово. В моей голове что-то щелкнуло. Реновация. Я что-то слышала об этом. Старые дома сносят, а людям дают квартиры... но не в центре. Где-то на окраинах, за МКАДом, в новых, но бездушных муравейниках.
— И что? — сделала я безразличное лицо. — Вам новую квартиру дадут. Поздравляю.
— Какую новую?! — взорвался Борис. — В Некрасовке! Это, считай, край света! А эта квартира была в центре! Это же золотая жила! А теперь... теперь нам предлагают какую-то клетку в сорок минут от метро! Ипотека на нее еще висит, мы же в долг влезли, чтобы судиться...
Он умолк, поняв, что сказал лишнее. Так вот откуда деньги на шикарного адвоката! Заняли, чтобы отобрать у меня последнее. Ирония судьбы? Нет. Это была уже не ирония. Это была пощечина. Самая сладкая пощечина в моей жизни.
Но самое вкусное было впереди. Тетя Лида, не выдержав паузы, выпалила:
— А еще этот штраф! Этот ужасный штраф!
Чудовищный штраф за перепланировку
Я подняла бровь. Штраф? Бабушка никогда ничего не перепланировала. Квартира была такой же, как и при заселении.
— Какой штраф?
— Бабушка твоя... — Борис сглотнул, — она же там стену перенесла, между кухней и гостиной. Без проекта! Без разрешений! Мы пришли делать оценку для ипотеки, а нам сказали — или плати полмиллиона штрафа и делай всё назад, или никакой сделки. А у нас сроки по кредиту горят!
Я рассмеялась. Просто не смогла сдержаться. Это был смех облегчения, горького торжества и абсолютной, стопроцентной справедливости.
— Так вы не знали? — улыбнулась я. — Бабушка сделала это лет двадцать назад. Чтобы мне, маленькой, было где побегать. Вы же такие внимательные, такие «близкие» родственники. Как же вы не проверили?
Они смотрели на меня, и в их глазах читалась животная мольба. Тетя Лида заплакала. Тихими, жалкими, бессмысленными слезами.
— Аленка... Забери квартиру обратно. Мы откажемся. Оформим дарственную. Только забери этот... этот крест. Забери эти проблемы. Мы не потянем. Мы разоримся.
Я смотрела на них — на этих сломленных, жадных и таких жалких людей. Они отсудили у меня не просто квадратные метры. Они отсудили воспоминания, тепло, любовь. А получили — финансовую яму, долги и головную боль на годы вперед. Они так хотели этот «приз», а он оказался гранатой с выдернутой чекой.
Я подошла к двери и открыла её.
— Нет.
Это было единственное слово, которое стоило произнести. Короткое, ёмкое, полное смысла.
— Но... как же мы? — прошептал Борис.
— Как-нибудь. Как я последний месяц. Вы же так хотели эту квартиру. Поздравляю — она ваша. Со всеми потрохами. Теперь живите с этим.
Я захлопнула дверь. За их спинами. За их жалкими, сломленными жизнями. Стояла, прислонившись лбом к прохладной поверхности, и слушала, как их шаги затихают внизу по лестнице.
И не плакала. Впервые за долгое время я улыбалась. По-настоящему. Потому что иногда самое страшное наказание для жадного человека — это получить всё, чего он так желал.