В Санкт-Петербурге, на Некрополе мастеров искусств, среди изящных надгробий композиторов, художников и актёров, есть один особенный памятник.
Из грубого гранита выступает фигура бородатого мужчины в простой русской рубахе, с рукой, уверенно упёртой в бок.
В его взгляде — упрямство, сила и тихая правота человека, привыкшего говорить «нет» там, где остальные кивают «да».
Это — Владимир Васильевич Стасов (1824–1906), художественный и музыкальный критик, историк искусства.
Он был убеждён: искусство должно служить народу, быть честным, понятным, необходимым.
Стасов презирал пустую декоративность, яростно отстаивал реализм, поддерживал передвижников и называл вредной роскошью всё, что не имело нравственного смысла.
Памятник будто воплощает его самого — прочный, тяжёлый, не поддающийся времени.
Кажется, он стоит не на кладбище, а на вечной трибуне, готовый снова вступить в спор о судьбах русского искусства.
Стасов и передвижники. Искусство должно быть живым
Друзья, если вы окажетесь в Третьяковской галерее или в Русском музее и остановитесь у полотен Репина, Сурикова, Ге, помните: за многими из этих картин стоит не только кисть художника, но и слово критика.
Слово Владимира Васильевича Стасова, который был настоящим боевым союзником художников-передвижников, идеологом движения, изменившего русское искусство.
Кто такие передвижники?
Передвижники — это участники объединения «Товарищество передвижных художественных выставок».
Они отказались от академических правил и отправились «в народ»: буквально возили свои картины по разным городам, чтобы показывать искусство не только столичной публике, но и простым людям.
Движение родилось из протеста — в 1863 году четырнадцать студентов Академии художеств во главе с Иваном Крамским отказались писать на заданную мифологическую тему.
Им хотелось говорить о жизни, о человеке, о правде.
Стасов увидел в них новую силу.
Он писал о передвижниках страстно, вдохновенно, порой с публицистическим напором.
В его критике чувствовалось не только восхищение, но и вера в то, что именно эти художники способны показать Россию такой, какая она есть.
«Распятие» Ге и рука художника
Особенно глубоко Стасов ценил творчество Николая Ге.
В 1904 году он издал монографию «Николай Николаевич Ге, его жизнь, произведения и переписка».
Критик высоко оценил картину «Распятие», запрещённую к показу в Российской империи за её откровенность и трагизм.
Стасов писал о ней с почти религиозным трепетом:
«Я был ею так поражён, как немногими художественными произведениями во всю мою жизнь... Это первое “Распятие” в мире из всех существующих во всём художестве».
На встрече с Ге Стасов попросил у художника все фотографии картины — и даже убедил того обвести на одной из них контур своей руки.
Многие сочли этот жест странным, но для Стасова это был акт поклонения творцу — редкая минута без критики, только восхищение.
Репин, «Исповедь» и вера в искусство
С художником Ильёй Репиным у Стасова сложились особенно тесные отношения.
Репин не раз писал портреты критика — один из них, тот самый, где старик с умным, усталым взглядом и серебряной бородой, стал почти каноническим образом русского интеллигента конца XIX века.
На портрете работы Репина мы видим Стасова таким, каким его помнили современники — сосредоточенным, прямым, чуть суровым, но с искрой живого ума в глазах.
Именно Стасов стал инициатором создания картины «Перед исповедью».
Он показал Репину стихотворение «Последняя исповедь» из нелегальной газеты «Народная воля» и убедил художника воплотить этот сюжет.
Позже он рекомендовал Павлу Третьякову приобрести картину, называя её «высшим достижением» Репина:
«“Исповедь” — самое высокое и глубокое создание Репина из всего, что он только сделал на своём веку», — писал Стасов Третьякову в 1897 году.
Стасов и музыка. Идеолог «Могучей кучки»
Страсть Стасова к искусству не ограничивалась живописью.
Он активно участвовал и в музыкальной жизни России, был исследователем и пропагандистом творчества Михаила Глинки и одним из идеологов «Могучей кучки» — объединения петербургских композиторов, среди которых были Мусоргский, Балакирев, Бородин, Римский-Корсаков и Кюи.
Именно Стасов придумал это название — полушутливое, но прижившееся в истории.
«Оргия беспутства и безумия». Критик против нового века
Стасов был не только вдохновителем, но и грозой художников.
Его слова могли вознести, но могли и разрушить.
Он не боялся звучать резко, когда видел то, что считал извращением искусства.
В 1898 году он обрушился с критикой на Выставку русских и финляндских художников, организованную Сергеем Дягилевым.
В статье «Выставки. Обзор выставки русских и финляндских художников, организованная С. Дягилевым» Стасов назвал её «оргией беспутства и безумия», а самого Дягилева — «старостой декадентского хлама».
Под удар попали и художники, ставшие впоследствии классиками.
Михаил Врубель с панно «Утро» стал для Стасова символом всего, чем искусство быть не должно.
Критик писал, что в работе нет «ни признака утра, ни тени декоративности, а только сплошное безумие и безобразие, антихудожественность и отталкивательность».
Эти слова звучали громко, будто приговор.
И если сегодня мы видим в Врубеле гения и классика, то в конце XIX века подобная рецензия от Стасова могла поставить крест на карьере.
В заключение
Сегодня имя Владимира Стасова звучит тише, чем имена тех, кого он пестовал и критиковал.
Но без его страсти, без его неутомимого пера, возможно, мы бы никогда и не узнали о них.
Он прожил жизнь в споре — с художниками, с академией, с новым временем, которое рождало модерн и символизм.
Он требовал от искусства честности, веры в человека и нравственного содержания.
И, может быть, потому его памятник кажется не надгробием, а монументом убеждённости.
Большое спасибо за внимание, дорогие друзья! Будем рады видеть Вас среди наших подписчиков!