В следующий вторник Михалкову – 80.
Сегодня в «толстушке» (еженедельное приложение к газете «Вечерняя Москва») вышел разворот, оставлю здесь начало материала:
Во время одной из наших бесед случилась накладка, так сформулирую. Дело было лет десять назад. По формату это были интервью в прямом эфире и со мной - на диванчике ведущего - тусила кошка из приюта; с гостем, как правило, я по ходу беседы поднимал тему домашних питомцев, а после «мотора» наш фотограф делал снимок для приюта – гость, ведущий и животное (как правило, среди зрителей находились желающие взять очередную хвостатую «звезду экрана»).
Речь в тот раз шла об экранизации «Солнечного удара» Бунина и Никита Сергеевич погрузился в планшет, чтобы найти для меня портрет Виктории Соловьёвой, исполнительницы главной роли.
Беспокойный котик, по традиции сидящий у меня на коленях, нервничал и отказывался позировать и я в какой-то момент рявкнул «А ну, смотреть в камеру, живо!». Мой визави вскинулся, оторвался от гаджета и виновато молвил «Да, да, конечно…».
Я просто грохнул. «Никит-Сергеич, неужели вы думаете, что я бы мог такое сказать ВАМ?!».
«Актёрский рефлекс, камера» – улыбнулся Михалков. Снимок получился смазанным (я валился от смеха, основательно перепугав котейку), но настолько живым, что издательство поставило его на обложку одного из сборников интервью.
Именно из-за того, что начинал юный Никита как актёр (ему было 14, когда он сыграл школьника в картине «Солнце светит всем»), Михалков очень чутко и с пониманием относится к исполнителям ролей.
Мне он признавался:
«У меня нет кастинга, как правило. Когда мы пишем сценарий, мы уже имеем в виду конкретных людей. Это первое. Во-вторых, я ненавижу кинопробы. Мне очень стыдно видеть актёра, видеть, как он хочет, и как он в то же время делает вид, что ему все равно. А я понимаю, что это «не то». Я себя ставлю на его место. И испытываю страшный стыд перед артистом.
У меня есть замечательный кастинг-директор. Такая чудная совершенная оторва Сергеева Ларик-Фонарик, которая выбирает, пишет их. Вот такая она: вся в татуировках, ездит одна в Таиланд с рюкзаком. И когда она мне докладывает: «Ну, я с этим поговорила. Давайте, посмотрите его», я отвечаю: «А я не буду смотреть. Вот ты мне скажи – этот?».
И это избавляет меня и моих коллег от этих унизительных процедур: «давайте подумаем, мы вам позвоним». Потом не звонят. Я это всё сам прошёл.
У меня атмосфера строится не на кастинге, потому что они уже со мной живут пока мы пишем сценарий.
Например, «Утомлённые»: должен быть старик в лагере, этакий мудрый Пимен, который, когда его спрашивают про тот или иной закон, перелистывает в воздухе странички [воображаемого] Уголовного Кодекса. Я ставлю задачу: «Это должен знаешь, какой быть? Ну, как Гафт». Сергеева мне: «Ну, и пусть будет Гафт». «Ты, что с ума сошла? Там эпизод 16 секунд вообще. Какой Гафт, ты что?!». «А вот пусть он сам решит, позвоните ему». Я звоню: «Валь, у меня есть роль/не роль». «Где»? Объясняю. «А машина будет?». Приезжает. Его 40 минут гримируют, полчаса одевают. Он 20 минут снимается. Заканчивается съёмка. Гафт спрашивает: «Сколько я вам должен»? А в картине он существует 23 секунды, понимаешь? Когда есть такое, это нельзя симулировать. Это или есть, или нет».