Прошла неделя. Алена вернулась на работу. Кабинет казался чужим — как будто всё здесь принадлежало какой-то другой женщине, той, у которой ещё была семья. Коллеги переглядывались, но держали дистанцию. Никто не лез. Никто, кроме Марины.
— Ну что? — осторожно спросила она в обед. — Расскажешь?
Начало истории в первой части.
Алена молчала несколько секунд. Потом ответила, будто отрезала:
— Муж ушёл к другой.
— Чёрт… Молодая?
— На семнадцать лет старше.
Марина поперхнулась кофе:
— Серьёзно?.. Богатая, что ли?
— Моя мать.
Пауза была настолько глухой, что можно было услышать, как тикнет микроволновка.
— Алена, подожди. Твоя… РОДНАЯ мать?
— Она. Галина Ивановна. Бабушка моих детей.
Марина смотрела на неё с выражением абсолютной невозможности. Будто кто-то сказал, что Земля теперь вращается вокруг Марса.
— И что теперь?
— Развод. Суд. Делёж детей. Всё как в кино, только без счастливого финала.
— Он будет претендовать на опеку?
— Вряд ли. Какой суд отдаст детей отцу, живущему с бабушкой, которая теперь любовница?
Марина фыркнула, но быстро осеклась:
— Извини. Это нервное.
Алена только кивнула. Смех и правда остался где-то далеко. Как и вера в то, что родные люди не предают.
Каждый день стал походить на выживание. Утро — подъем, школа, работа. Вечер — уроки, ужин, сказка для Насти. Иногда — слезы. Иногда — полное онемение. Но в основном — тишина, как застывший лёд, под которым что-то всё ещё бьется, но звука не слышно.
Через месяц они попались ей в торговом центре. Шли под руку. Мать — в новом пальто, волосы уложены, губы накрашены. Дима — с пакетами, будто выгуливал не женщину, а покупку. Их взгляды встретились. Мать шагнула к Алене:
— Дочка, поговорим?
Но та молча развернулась. Увела детей прочь, не сказав ни слова. За спиной она чувствовала, как Настя сжимает её пальцы, как Леша отвернулся и сделал вид, что разглядывает витрину. Дети всё видели. Всё поняли.
На парковке Леша спросил:
— Мам, они теперь вместе живут?
— Да.
— Навсегда?
— Не знаю, Леш. Я уже ничему не удивляюсь.
Настя всхлипнула:
— Я скучаю по папе…
Алена сжала губы. Говорить что-то, пытаться оправдать — бессмысленно.
— Он нас больше не любит?
— Любит. Просто… иногда взрослые делают странный выбор.
— А можно мы к нему съездим?
— Пока — нет.
На автоответчике дома мигало новое сообщение. Голос матери — спокойный, как будто они вчера просто поспорили из-за рецепта пирога:
«Алена, хватит дуться. Приезжай, поговорим. Дима готовит лазанью. Ту самую. Помнишь?»
О да. Она помнила. Он учился делать эту лазанью к их пятой годовщине. Ошпарил палец, испачкал кухню, но в тот вечер это было вкуснее всего на свете. Теперь он готовит её для матери Алены.
Это уже не просто предательство. Это издевательство. Как будто кто-то вычеркивает куски её жизни и вставляет туда новые, чужие.
Адвокат посоветовал не затягивать: подали на развод. Дима не сопротивлялся. На суде он выглядел уставшим, но спокойным — будто всё принял. С детьми не боролся, сказал, что будет навещать, когда Алена позволит. Суд встал на её сторону. Алена даже не почувствовала облегчения — только холодное удовлетворение, как от справедливого приговора.
И всё равно — боль оставалась. Потому что она не понимала одного: как можно так?
Как можно лечь в постель с человеком, который вырастил твою жену? Который держал твоих детей на руках в день их рождения? Как можно смотреть в глаза дочери и говорить: «Ты преувеличиваешь. Это просто секс»?
Это было не «просто секс». Это было убийство доверия. Расчленённая семья. И сердце, которое больше не бьётся в такт ни одному из воспоминаний.
Прошло несколько месяцев. Жизнь понемногу налаживалась. Алена научилась засыпать одна. Сменила мебель. Убрала всё, что напоминало о прошлом. С детьми стало легче — они привыкли, стали меньше спрашивать. Леша ушёл в учебу, Настя — в свои фантазии. У всех своя боль.
Иногда Дима звонил. Редко. Хотел поговорить с детьми. Настя скучала. Леша — игнорировал. Сам не хотел и не запрещал сестре.
А мать… Мать не оставляла попыток «поговорить».
Однажды Алена не выдержала. Ответила. Без крика, без истерики — как хирург, который пришёл резать мёртвое.
— Ты хотела поговорить? Говори.
— Дочка, я тебя люблю. Правда. Но ведь любовь — она разная. Я не планировала, всё как-то само…
— «Само» не бывает. Бывает «решила». Ты решила. Зная, что будет. Зная, что разрушишь.
— Я не хотела рушить. Я просто хотела быть счастливой.
— А ты подумала, каково быть счастливой за счёт дочери?
Мать замолчала. Потом прошептала:
— Я скучаю по тебе. Я скучаю по внукам. По дому…
— Ты всё это выбрала. Ради любви? Хорошо. Живи с ней. Но без нас.
Она положила трубку. Больше мать не звонила.
Случайно, через полгода, Алена услышала, что Дима ушёл от матери. Снова. Только теперь — навсегда. Говорили, что между ними всё рухнуло, как только пыл улегся. Говорили, что он понял, что потерял. Поздно.
Он не вернулся. А и некуда было. Потому что к тому моменту Алена уже была другой. Сильнее. Тише. Цельнее.
Её сердце всё ещё помнило. Но оно снова билось. Ради детей. Ради себя. Ради новой жизни, в которой не было больше ни Димы, ни Галины Ивановны, ни лазаньи.