Алла Борисовна слегла в понедельник утром, ровно в восемь пятнадцать – время выбрала с хирургической точностью. Денис как раз приехал на работу, уже вошёл в здание офисного центра, но ещё не поднялся на свой этаж, не погрузился в рабочую рутину. Идеальный момент для звонка – сын ещё не занят, но уже проснулся и способен адекватно реагировать.
– Сердце совсем барахлит, сынок. Скорая едет, – голос в трубке дрожал с тем особым надрывом, который появлялся у Аллы Борисовны исключительно в моменты требования безраздельного внимания.
Ирина слышала разговор из кухни, где помешивала овсяную кашу – Денис включил громкую связь, пока искал ключи от машины. Узнала этот тембр мгновенно. За восемь лет брака научилась различать оттенки свекровкиных «болезней» как сомелье различает букет вина. Этот конкретный тон – трагический фальцет с придыханием – означал минимум неделю больничных бдений.
– Мам, что именно с сердцем? Болит? Колет? Давление какое? – Денис уже натягивал куртку, роняя телефон, поднимая, снова роняя.
– Ой, сынок, не до расспросов... Всё плохо... Может, последний раз услышишь мой голос...
Классика жанра. Ирина мысленно поставила галочку в воображаемом чек-листе свекровкиных манипуляций. «Последний раз» – это пункт номер три после «совсем плохо» и «скорая едет». Дальше по программе должно быть «береги себя, сыночек» и театральное прощание.
– Я еду, мам! Держись! В какую больницу повезут?
– В шестую... Кардиология... Если довезут...
Денис выбежал из квартиры, забыв попрощаться. Дверь хлопнула с такой силой, что задребезжала стеклянная ваза на консоли – подарок всё той же Аллы Борисовны на новоселье. «Чтобы всегда цветы в доме были, – говорила тогда, – а то у некоторых жён руки не из того места растут, красоты в доме не создают». Намёк был прозрачнее стекла этой вазы.
Ирина выключила плиту, выбросила подгоревшую кашу. Аппетит пропал. Начиналась очередная серия медицинского сериала «Скорая помощь для маменькиного сынка». Восьмой сезон, если считать с начала их брака. Сценарий не менялся.
Позвонила на работу, предупредила, что задержится. Начальница Вера Павловна вздохнула понимающе – у самой свекровь была из той же оперы, правда, та хоть в другом городе жила.
К обеду Ирина добралась до шестой больницы. Знакомое здание советской постройки, облупившаяся штукатурка, вечный ремонт входной группы. За восемь лет изучила тут каждый коридор.
Алла Борисовна обосновалась в шестой палате кардиологического отделения – не реанимация, заметьте, а обычная палата на четверых. Окно с видом на больничный парк, где чахлые берёзы безуспешно пытались изобразить весну в начале марта. Денис сидел на продавленном стуле у материнской кровати, держал её руку обеими ладонями с таким выражением лица, будто прощался с умирающей.
Мать выглядела... ну, скажем так, старательно больной. Бледность достигнута отсутствием косметики – обычно Алла Борисовна красилась так густо, что можно было шпателем снимать. Синева под глазами искусно подчёркнута, губы специально обкусаны для эффекта страдания. Актриса погорелого театра.
– Врачи говорят, всё очень серьёзно, – Алла Борисовна говорила шёпотом, хотя десять минут назад Ирина через приоткрытую дверь слышала, как она бодро обсуждала с соседкой по палате турецкий сериал про невестку-змею. – Может, операцию назначат... Шунтирование... Или того хуже...
– Мам, не накручивай себя! – Денис погладил материнскую руку. – Всё будет хорошо!
Ирина прислонилась к дверному косяку, наблюдая знакомую картину. Второй акт драмы – нагнетание трагизма. По сценарию дальше должны быть слёзы, просьбы не оставлять одну и обязательное «позаботься о себе, когда меня не станет».
– Алла Борисовна, здравствуйте, – Ирина вошла в палату, поставила на тумбочку пакет с апельсинами – единственные фрукты, которые свекровь признавала в больнице. – Как самочувствие?
Свекровь закрыла глаза, вздохнула так тяжело, будто последний вздох делала.
– Ой, Ирочка... Какое уж тут самочувствие... Доживаю последние деньки...
– А что конкретно врачи сказали? Какой диагноз? – Ирина присела на соседний стул.
– Не до подробностей сейчас... Голова кружится, перед глазами круги...
Соседка по палате – дородная женщина лет семидесяти с окрашенными в рыжий хной волосами – с интересом наблюдала за сценой поверх очков. Таких семейных драм она за свою больничную карьеру навидалась, но каждая была по-своему увлекательна.
Вечером, как и ожидалось, начался третий акт. Алла Борисовна погладила сына по щеке, посмотрела глазами умирающей лани:
– Денисик, мне так страшно одной ночью оставаться... Вдруг остановится сердце? Медсестра дежурная одна на весь этаж, она не успеет...
– Конечно, мам, я останусь! – Денис, которому через месяц стукнет тридцать девять, отреагировал с готовностью пионера. – Попрошу раскладушку у медсестры.
– Спасибо, родной... Ты моя единственная опора...
Подписывайтесь на Telegram скоро там будет много интересного!
РОЗЫГРЫШ!!!
Ирина закусила губу до боли. Бесполезно. Она пыталась первые три года – объясняла, доказывала, скандалила даже. Потом поняла: это сильнее Дениса. Мамин зов – как собачий свисток, человеческое ухо не слышит, а пёс бежит.
Остался на ночь. И на следующую. И на третью.
На четвёртый день терпение Ирины лопнуло. Она дождалась, когда Денис уйдёт в больничный буфет – Алла Борисовна требовала домашнюю еду, больничную есть отказывалась категорически («Это же отрава, а не еда!»).
Палата опустела – соседку выписали, новых ещё не привезли. Алла Борисовна дремала или делала вид – с ней никогда не угадаешь. Ирина быстро сфотографировала документы на тумбочке – результаты ЭКГ, анализы крови, заключение терапевта, выписку из истории болезни.
В коридоре, на жёсткой банкетке под выцветшим плакатом о вреде курения, изучила снимки. Синусовый ритм – норма. Экстрасистолия – пять внеочередных сокращений за сутки при норме до двухсот у людей старше шестидесяти. Холестерин слегка повышен – 6.2 при норме до 5.2. Сахар в норме. Давление 135/85 – пограничное, но не критичное.
Заключение терапевта гласило: «Возрастные изменения миокарда. Рекомендована поддерживающая терапия, соблюдение диеты, умеренные физические нагрузки».
Нашла дежурного врача – молодого ординатора с трёхдневной щетиной и глазами человека, который спит по четыре часа в сутки.
– Простите, можно вопрос? Пациентка Соколова, шестая палата – насколько серьёзно её состояние? Я невестка, волнуюсь.
Парень пролистал планшет, нашёл нужную карту.
– Соколова... А, помню. Поступила с жалобами на боли в сердце. Обследовали – возрастная норма. Небольшая аритмия, как у большинства после шестидесяти. Профилактически подержим, лекарства подкорректируем, через пять-семь дней выпишем.
– То есть опасности для жизни нет?
Врач удивлённо поднял брови.
– Какая опасность? Обычная плановая госпитализация для профилактики. Если следить за давлением и диетой, ваша свекровь ещё лет двадцать проживёт минимум.
Вечером Ирина перехватила мужа в коридоре. Денис тащил два пакета – в одном термос с борщом, контейнеры со вторым, домашние котлеты. В другом – любимые мамины вафли, зефир, печенье «Юбилейное».
– Денис, нам нужно поговорить.
– Потом, Ира. Мама ужин ждёт, остынет же.
– Сейчас. Это не терпит.
Показала ему фотографии документов. Пересказала разговор с врачом. Денис слушал, хмурился, лицо постепенно каменело.
– Ну и что ты хочешь этим сказать?
– То, что твоя мать преувеличивает тяжесть состояния! Врачи говорят – обычная профилактика!
– Ты обвиняешь мою больную мать в симуляции?!
Голос взлетел до крика. Медсестра за стойкой подняла голову от журнала, две пациентки в больничных халатах остановились посмотреть – развлечений в кардиологии немного, семейная ссора – как сериал вживую.