Когда послышались приглушённые, но настойчивые звуки сирены, Артур, который застёгивал сумку с вещами Яны, замер и принялся озираться, словно машины ездили где-то здесь, прямо по полу квартиры Яны.
Его лицо исказилось гримасой ярости и обиды. Он вскочил.
-Они нашли нас... Они всегда всё портят! Как так, Яна? Кто им сказал?
Наверное, он и правда был ненормальным. Потому что нормальный человек в такой ситуации сделал бы всё что угодно, но только не то, что сделал Артур: он принялся обклеивать дверь изнутри скотчем, рассказывая о том, как они переждут тихонечко в квартире, пока все не уедут, и тогда они выйдут из квартиры и поедут в дом – такой хороший, просторный с печкой. С настоящей печкой, которую можно топить дровами.
Яна боялась пошевелиться. Она не знала, что от него ждать. С одной стороны, Артур не казался опасным, но с другой…
Когда в двери повернулся ключ, Яна чуть не вскрикнула. Артур удивлённо уставился на дверь. Конечно, его скотч не помог. Ничто бы не смогло остановить маму. Никакой скотч, никой клей, никакой Артур. Мама снесла со своего пути всё и бросилась к Яне, а следом за ней в квартиру ворвались и полицейские.
Всё произошло стремительно. Раздался грохот у входной двери, чей-то властный голос произнёс: «Полиция!», кто-то сильный и быстрый схватил Артура, скрутил ему руки за спину. Он не сопротивлялся, лишь бормотал что-то невнятное, не сводя с Яны полного боли взгляда. А мама всхлипывала и пыталась развязать Яне руки.
К Яне уже подбежала женщина-полицейский.
-Вы ранены? Можете двигаться?
Яна смогла лишь кивнуть, её тело дрожало мелкой дрожью. Её освободили от пут, она с трудом поднялась на ноги и неожиданно для самой себя обвила маму руками, вжалась в её плечо и разрыдалась. Это были не тихие, сдержанные слёзы, а долгие, надрывные рыдания, в которых выплеснулись месяцы, нет, годы страха, одиночества, предательства и невысказанной тоски.
-Мама... – всхлипывала она, не в силах вымолвить больше ни слова.
-Я тут, дочка, я тут. Всё кончилось. Всё позади, – причитала мать, гладя её по волосам дрожащей рукой, целуя её в макушку. – Прости меня... Прости, что не уберегла тогда... и сейчас...
В этих словах не было оправданий. Было лишь раскаяние и та самая, настоящая, безусловная любовь, которой Яне так не хватало все эти годы. Стена обиды, которую она так тщательно выстраивала, рассыпалась в прах. Они стояли, обнявшись, посреди хаоса, и для Яны в этот момент не существовало ни полицейских, ни Артура. Были только она и мама. И ощущение того, что всё плохое, наконец, закончилось.
***
История Яны, попавшая в СМИ, сделала её невольной знаменитостью. Но на этот раз слава была другого рода – о ней говорили как о жертве, которая проявила невероятную стойкость, и как о талантливом педагоге, несправедливо пострадавшем. Её телефон разрывался от предложений. Ей звонили из престижных лицеев и частных гимназий, предлагая места с зарплатой, о которой она раньше и мечтать не могла.
А однажды к её подъезду подкатил знакомый автомобиль. Из него вышла Валерия Сергеевна. Её безупречный образ слегка пострадал – она выглядела нервной и неуверенной.
-Янина Петровна, – начала она, избегая прямого взгляда. – Я хочу принести вам свои извинения. Я была несправедлива. Поддалась давлению обстоятельств. Школа теряет в вашем лице блестящего специалиста. Ваше место по-прежнему вакантно.
Яна слушала её, глядя на знакомые черты лица, которое когда-то вселяло в неё такой страх. И с удивлением поняла, что не чувствует ничего – ни злости, ни триумфа. Только лёгкую усталую жалость.
-Спасибо, Валерия Сергеевна, за предложение, – сказала она спокойно. – Но я уже сделала выбор.
Яна и правда нашла школу: несколько дней назад ходила на собеседование в небольшую, но уютную школу в спальном районе, где директор, пожилая женщина с добрыми глазами, во время собеседования сказала: «Мы здесь просто учим детей. Без интриг и показухи. Нам нужны учителя, которые любят свой предмет, а не скандалы». Это было именно то, что нужно было Яне. Тем более школа была неподалёку от маминой квартиры, куда Яна с Сашей переехали на время.
-А я тебе давно говорила, – заявила ей Лена. – Мама – это мама, сколько можно обижаться. Что было – то прошло. Она, как лучше хотела.
Обсуждать это Яна не хотела. Даже с Леной. Не то, что с мамой теперь всё было хорошо: они понемногу налаживали мосты друг к другу, стараясь обходить острые темы, но всё равно время от времени натыкались на них, иногда замалчивая, иногда не обходясь без слёз. И поэтому просто переводила тему разговора: Лену легко было отвлечь, если заговорить о маникюре или собаках.
-Мне бы ногти новые, а то на работу с такими не выйдешь, – сказала ей Яна.
-Да, конечно! Я сама хотела предложить! И вообще: у меня есть сюрприз.
-Какой?
-Ну, если я скажу – сюрприза не будет. Приходи в пятницу на ногти к четырём. И приоденься, мы потом в кафе с тобой идём.
-Какое ещё кафе?
-Обычное. Праздновать будем. Твоё освобождение от этого… Короче, ты что – не можешь с подругой в кафе сходить?
-Могу…
В кафе Лена сидела с таинственным видом. И Яна решила сразу узнать, что на этот раз Лена придумала.
-Ну, – выдохнула она, – готовься. Сейчас придёт тот самый дрессировщик, о котором я тебе говорила. Мужик – огонь, но упрямый как осёл. Говорил, мол, не нужны ему вслепую свидания. Но я его хитростью заманила, сказала, что нужно обсудить покупку нового щенка.
Яна вздохнула.
-Лен, я ценю твою заботу, но... мне никто не нужен. Я тебе не говорила, но у меня… В общем, я кое с кем общаюсь.
-Общаешься? И молчит! С кем ты там ещё общаешься?
-С Алексеем. Помнишь, я рассказывала. Сосед с собакой. Он очень милый. Нет, у нас ничего такого нет, но…
-И что я теперь своему Алексею скажу?
-Что хочешь, то и говори. Ты же сама сказала, что он не хотел никаких свиданий вслепую…
В этот момент дверь в кафе открылась, и на пороге появился Алексей. Он оглядел зал, увидел их и с лёгким удивлением направился к их столику. Яна смотрела на него с недоумением, а потом всё поняла и рассмеялась.
-Ты чего? – не поняла Лена.
Яна повернулась к остолбеневшей подруге и тихо сказала:
-Знакомься. Это мой Алексей…
Конец