Всем привет, друзья!
Эта история — о долге, который не меркнет с годами, и о памяти, связующей поколения. Лариса Максименко, корреспондент «КП — Кемерово», встретилась с удивительным человеком, Николаем Александровичем Филипповым, чтобы записать его рассказ. Учитель по призванию и историк по зову сердца, он десятилетиями бережно собирал свидетельства о боевом пути 150-й стрелковой дивизии сибиряков-добровольцев. Но в центре его поисков оказалась особая, пронзительная судьба — история «сына полка», юного героя по имени Юра Тетерин.
Житель города Кемерово Николай Филиппов уже много десятилетий бережно хранит память о боевом пути 150-й Сталинской дивизии, сформированной из сибирских добровольцев, которая впоследствии была удостоена звания 22-й гвардейской. Это стало делом всей его жизни.
Будучи школьным учителем, он, начиная с семидесятых годов прошлого века, неизменно присутствовал на всех послевоенных встречах ветеранов-однополчан. Он не просто приходил как гость – он скрупулёзно фиксировал историю: делал фотографии, внимательно слушал рассказы, вёл записи. Его усилиями в нескольких кемеровских школах (№26, 33 и 94) были открыты музеи Боевой славы.
Но главной его миссией стала переписка. Филиппов отправлял фронтовикам письма – подчас до пятисот в год. Это были не современные короткие сообщения, набранные в мессенджере. Он писал от руки, исписывая несколько страниц, и каждое его послание было подробным, искренним и по-настоящему душевным.
Ветераны, получая такие весточки, в ответах обращались к нему: «Дорогой однополчанин…». Это наполняло его смущённой радостью. Шли годы, солдаты старели, а он, седея вместе с ними, по крупицам догонял их своим знанием о каждом сражении, о судьбе каждого бойца. И в итоге они признали его своим. Уже не вспомнить, на какой именно встрече фронтовики официально нарекли историка Филиппова «названым сыном полка», и с той поры только так его и величали.
«Да, я – названый "сын полка", уже послевоенный, и я бесконечно дорожу этим званием, – говорит 82-летний Николай Филиппов. – Но в дивизии во время войны был и настоящий сын полка, мальчик Юрка… Встретиться с ним после Победы так и не довелось. Помню, приходило письмо от его родных – он был тяжело болен, лежал в госпитале с повреждёнными лёгкими. Сказалась та страшная схватка, которую бывалые солдаты потом часто вспоминали…»
Пожилой человек на мгновение замолкает, его взгляд устремляется вдаль, туда, где остались его дорогие встречи. Вздохнув, он возвращается к разговору: «Я проживал их жизнь вместе с ними, с этими бойцами. И радовался их победам, и плакал об их утратах. И всех их уже проводил в последний путь…»
С трудом поднявшись, Филиппов подходит к стопкам коробок, которые заполнили собой всю комнату. В них – сотни писем, биографии, воспоминания ветеранов, которые он готовит к передаче в архив. Достаёт одну из папок, перелистывает пожелтевшие страницы и протягивает старое фото. Среди улыбающихся молодых командиров сидит мальчишка-солдатик, лет одиннадцати, не больше.
Словно некоторых людей ведёт по жизни путеводная звезда, так и Николай Филиппов, десятилетиями собирая историю дивизии сибиряков-гвардейцев, живёт, по воле судьбы, на улице с символическим названием — Сибиряков-Гвардейцев. И чувствует он себя на своём посту, словно часовой, стоящий на вечном дежурстве памяти. Он продолжает мечтать и искать, стремясь узнать как можно больше о судьбе того самого «сына полка» — Юры Тетерина — и донести до его потомков те удивительные истории о мальчишеской отваге и великом сердце, которые много лет спустя ветераны рассказывали уже ему.
Именно для этого историк Филиппов и несёт свою вахту. Чтобы народный подвиг, совершённый и взрослыми, и детьми, продолжал жить в благодарной памяти потомков.
Дорога к своим
Путь Юры в 469-й полк 150-й стрелковой дивизии начался в суровую зиму 1942-го года. В те дни дивизия, сформированная из сибиряков-добровольцев, сдерживала ожесточённый натиск немецких войск под городом Белый. Именно там, в прифронтовом лесу, разведчики во главе с Сашей Елшиным и нашли замёрзшего, оборванного мальчишку.
Как поясняет Николай Александрович, цитируя воспоминания бойцов и книгу комсорга полка Галины Гололобовой, Юра отстал от матери в потоке беженцев и потерял её. Он скитался, какое-то время скрывался в одной из деревень, но с приходом оккупантов был вынужден бежать снова, пробираясь на восток, к своим. Его гнало вперёд неутолимое желание сражаться, и он всё ещё надеялся встретить в заснеженных лесах партизан.
Когда разведчики наткнулись на него, мальчик был вооружён: из кармана его старого пальтишка угрожающе торчала рукоятка немецкой гранаты, а за поясом был заткнут трофейный пистолет. Даже шапка на его голове была явно не нашей, немецкой.
Галина Гололобова, знакомясь с находчивым парнишкой, спросила его, комсомолец ли он. «Я пионер, — гордо ответил Юра. — Но я не струшу». Этих слов оказалось достаточно. Бойцы приняли его как младшего брата, всем полком поставили на довольствие. Разведчики, проявляя чисто отцовскую заботу, обрезали и ловко подшили для него солдатский полушубок, укоротили гимнастёрку и штаны, раздобыли подходящие по размеру валенки. И вскоре этого неунывающего, неугомонного мальчишку, всегда готового прийти на помощь, в полку искренне полюбили все — он стал для солдат живой искоркой, напоминанием о доме и мирной жизни.
… И Юрка, продолжает свой рассказ историк Филиппов, буквально ходил по пятам за разведчиком Елшиным, как верный «хвостик». Он твёрдо решил, что раз уж именно разведчики привели его в часть, то и служить он будет с ними, отправляясь на самые рискованные задания. Однако командование, проявляя заботу, определило мальчишку в комендантский взвод. Но Юра и тут не падал духом; он не роптал, а с жадностью перенимал у бывалых солдат все военные премудрости.
Вскоре бойцы поняли, что его гордое «Не струшу!» было не просто случайной фразой, брошенной для красного словца. Это была клятва, выстраданная и вымученная. Солдаты, случайно увидев старые, подживающие шрамы, избороздившие его спину, сдержанно спросили: «Кто это?». Стиснув зубы, Юра коротко бросил: «Фашист, гад…»
… А случилось это ещё в те дни, когда он скитался по опустошённой врагом земле. Однажды его приютила в своей избе добрая, чужая бабушка. Но пришли немцы, выгнали хозяев в сарай, а в доме поселился их повар. Первое, что сделал тот немец — зверски расправился с хозяйским псом, окатив бедное животное кипятком. Юра, не в силах стерпеть жестокости, в отместку подбросил в кофе, который повар готовился развозить офицерам, лопату навоза. За это его избили до полусмерти. Выбрав момент, когда бабушка уехала и её не могли заподозрить, а немец крепко спал, Юра обезоружил его, облил керосином все продукты и бежал. Эта неутолимая ненависть к врагу и тлеющая в сердце обида и привели его в полк.
Печь. И один в поле воин
… Шли тяжёлые дни непрерывных боёв. Полк сибиряков оказался в полуокружении, но продолжал героически сражаться.
— Полк нещадно страдал от вражеских авианалётов, — переходит к рассказу о первом подвиге «сына полка» историк Филиппов. — Каждый раз, когда появлялись немецкие самолёты, кто-то с нейтральной полосы пускал сигнальную ракету, указывая пилотам точное расположение наших позиций. Найти этого притаившегося вражеского корректировщика нашим разведчикам долгое время не удавалось. И тут вызвался Юрка: «Разрешите мне попробовать?». Он был уверен, что высмотрел, откуда именно взлетела последняя ракета.
Последующие события и впрямь кажутся невероятными, особенно для 13-летнего мальчишки, оказавшегося одного в заснеженном гиблом поле. Но они — сущая правда.
«Как командир мог отпустить ребёнка на поиски корректировщика в лютый декабрь, в мороз, в глубокие снега? — размышляет вслух Николай Филиппов. — Наверное, рассчитывал, что пацан понаблюдает с края поля пару часов и к ночи, с метелью, вернётся».
Но Юра не вернулся. Он давно уже приметил в поле развалины сгоревшей льносушилки. Ему показалось, что последняя ракета была пущена именно оттуда. Дождавшись темноты, он дополз до сушилки, укрылся за полуразрушенной стеной от пронизывающего ветра и провёл там всю ночь. На рассвете корректировщик, действительно прятавшийся в печи сушилки, высунулся по нужде. Юра взял его в плен. Тот, местный житель, стал оправдываться, что пошёл служить немцам под принуждением… Но Юра резко оборвал его: «Предатель». И приказал ползти впереди себя, чтобы не сбежал. Тот, от страха и оцепенения, даже не сразу понял, что его пленил совсем ещё мальчишка.
Так они и поползли назад к своим. В это время налетели немецкие самолёты. Не дождавшись сигнальной ракеты и видя перед собой лишь чёрное от воронок поле, они отбомбились наугад, и впервые снаряды не долетели до наших позиций и штаба.
Возвращение Юры с «языком» стало настоящим триумфом. Засыпая в тот вечер под похвалу командира, мальчик был по-настоящему счастлив.
А проснулся он в аду. Немцы прорвались с танками и замкнули кольцо окружения окончательно. Наши части, отчаянно сопротивляясь, сумели вырваться из этого мешка в ночь с 8 на 9 декабря 1942 года. Группа из полусотни бойцов, в числе которых был и Юра, укрылась в прочном немецком блиндаже, чтобы хоть немного согреться. В этот момент стремительная вражеская атака отрезала их от основных сил.
Блиндаж. Дымовые шашки. «Вызываю огонь на себя!»
… Над головами заточённых в ловушке солдат с оглушительным рёвом гремел стальной молот. Танк, словно слепой и яростный зверь, методично «утюжил» блиндаж, двигаясь взад-вперёд, вправо-влево, пытаясь раздавить, вскрыть укрытие и достать спрятавшуюся под землёй добычу. Вскоре чудовищный грохот умножился — земля содрогалась уже со всех сторон. Позже юркий «сын полка» успеет выглянуть из блиндажа и крикнуть командиру, что их давят четыре немецких танка, за которыми — целая рота автоматчиков. Но пока что вокруг стоял кромешный гром, сыпалась земля, и у всех, запертых в этом подземном аду, сжималось сердце от чувства гибельной безысходности.
… С потолка, сотрясаемого взрывами, сыпалась земля, забивая рот и глаза. В грохоте кто-то крикнул, срывающимся голосом: «Западня!»
И тут же другой, в отчаянии, добавил: «Братская могила…»
Эти слова повисли в воздухе, смешавшись с оглушительным рёвом моторов и призывом снаружи: «Рус, сдавайся!»
Немецкие танки, слегка откатившись, принялись методично долбить по блиндажу. Земля ходила ходуном, но крепкие, в восемь накатов, брёвна выстояли. Тогда фашисты швырнули внутрь через щель гранату. Бойцы успели накрыть её брезентом, но взрыв всё равно прозвучал, оглушив всех и вызвав первые стоны раненых.
Затем в блиндаж полетели дымовые шашки. Одна, другая, третья… Внутри быстро расползся едкий, удушливый чад. Дышать стало практически невозможно, у всех слезились и жгли глаза, начинались тяжёлые приступы кашля. В этой ядовитой мгле, среди всеобщего смятения, прозвучал звонкий, юный голос Юрки: «Мы всё равно не сдадимся!»
Историк Николай Филиппов, пересказывая воспоминания участников того боя — старшего лейтенанта Шулешко и связиста Головина, — говорит, что картина была такой. Юра, не раздумывая, схватил первую же тлеющую шашку и швырнул её обратно в дверь. Он успел отскочить — проём тут же прострочила автоматная очередь. Вслед за мальчишкой другие бойцы стали выбрасывать остальные шашки. А те, что не удавалось быстро выбросить, Юра пытался засыпать землёй. Головин вспоминал, как «сын полка» хватал шапкой дымящиеся шашки и одну за другой выкидывал их наружу, снова и снова опережая смертоносные очереди.
«Он вёл себя невероятно храбро и фактически спас всех, кто был в том блиндаже, — с гордостью говорит историк Филиппов. — Его решительность в тот момент переломила ход событий».
… И снова наши бойцы, измождённые, пропахшие дымом и порохом, приготовились к последнему, смертельному штурму. Но немцы, уверенные, что русские вот-вот начнут задыхаться и сдаваться, не шли. Они ждали, оставляя своих жертв в мучительной, давящей неопределённости, под гнётом нарастающего чувства обречённости.
… И в этой давящей тишине отчаяния командир полка Тарасов принял своё последнее решение. В эфир ушла лаконичная и страшная команда: «Я – Тарасов. Огонь на меня. Высота 236,1. Огонь всем полком, над нами танки и автоматчики».
И началось адское пиршество огня и металла. Наши артиллеристы, получив координаты, открыли ураганный огонь по указанной высоте. Снаряды рвались с таким чудовищным грохотом, что казалось, рушится небо. Они уничтожили все четыре немецких танка и буквально смели с лица земли прикрывавшую их роту автоматчиков.
И снова блиндаж, уже в третий раз, выстоял, выдержал прямое попадание собственных снарядов. Внутри был сущий ад: Юрку, лёгкого, как пёрышко, взрывной волной швыряло от стены к стене. Но каждый раз, поднимаясь, он снова и снова грёб лопатой землю и засыпал ею тлеющие, чадящие шашки.
Когда всё стихло, первым, кто выбрался наверх, на чёрный от гари и взрывов снег, в котором алели горячие лужи, был, конечно же, Юрка.
«Победили!» — крикнул он, заглядывая в темноту блиндажа.
«И бойцы вышли оттуда со знаменем, — торжественно говорит историк Филиппов. — И тем самым они сохранили честь и боевое знамя полка!»
«Юрка — прирождённый храбрец. Смелость была его даром», — размышляет он вслух. Но тут же поправляется, и в его голосе слышны нотки глубокого понимания: «Я вспоминаю себя в одиннадцать-двенадцать лет… Окажись я на его месте, смог бы? Нет, вряд ли… Дар — это да. Но нужна ещё и ситуация, которая сломает, ожесточит, заставит повзрослеть за один день. У Юрки такой ситуацией стала вся война. Он всё лето до того был практически беспризорником, скитался… Эти обстоятельства меняют человека, в них характер формируется быстро и сурово».
«А что стало с Юрой дальше?»
«Он прошёл всю войну, — отвечает историк. — Затем, вместе со своим полком, был переброшен на Дальний Восток, где участвовал в разгроме японской Квантунской армии. О его послевоенной жизни однополчане долгое время ничего не знали. Позже выяснилось, что он остался служить в армии, имел награды уже в мирное время».
… На интернет-порталах «Память народа» и «Дорога Памяти», где оцифрованы документы из архивов Министерства обороны, находится приказ от 15 декабря 1942 года о награждении красноармейца Юрия Тетерина орденом Красной Звезды. И получил он его не за тот бой в блиндаже — подвиг ещё только ждал его впереди. А за смелость, находчивость и сообразительность, проявленные ранее. В наградном листе чёрным по белому записано: связной Юрий, выполняя задание по доставке донесения, услышал выстрелы. Подкравшись, он обнаружил немецкого автоматчика, ведшего огонь по группе наших командиров, и метким выстрелом уничтожил его.
Среди этих документов были и фотографии Юрия – на одной грудь в орденах и медалях, полученных за войну и за службу в мирные годы. Самая ранняя, размещённая в «Памяти народа», – юноша лет восемнадцати, в шапке-ушанке. Последняя – зрелый, умудрённый жизнью мужчина. Л. Максименко показала их Николаю Филиппову.
«Это он!» – ахнул историк, и его будто током пронзило. Он взял распечатку с молодым бойцом в шапке дрогнувшими пальцами. «Я узнал это лицо! Я его когда-то видел, однополчане присылали в школьный музей снимок, но он был совсем блёклый, размытый… А тут – вот он, весь путь. Он… Здравствуй, Юрий…»
Статья подготовлена на основе материала Лариса Максименко, опубликованного в „КП — Кемерово“
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!