Два-три малозначимых стихотворения, ряд критических статей, переводы трагедий Еврипида… Кажется, до 1904 года, когда директор Царскосельской гимназии Иннокентий Анненский выпустил сборник «Тихие песни», литературы в его жизни больше не было. Да и вряд ли кто-то даже из хороших знакомых Иннокентия Федоровича знал, что на пятом десятке этот знаток античности неожиданно начнет писать десятки стихотворений, многие из которых не просто станут шедеврами, но заложат основу для всего Серебряного века. В них можно при желании услышать даже Маяковского с Хлебниковым.
На обложке «Тихих песен» имени автора не было, он спрятался под псевдонимом Ник. Т-о, превратив Иннокентия в анонима, в безымянную фигуру, которой нет. При жизни, вероятно, примерно так и ощущал себя – человеком вне литературных группировок, занявшем скромное место в стороне от литературных откровений и скандалов своей эпохи. Именно Ник. Т-о, которого почти не успели прочесть при жизни. Такой взгляд на Анненского был и у других, причем спустя десятилетия. Михаил Бахтин назвал его «голосом вне хора», Ахматова в 1945 году писала в стихотворении «Учитель. Памяти Иннокентия Анненского»: «А тот, кого учителем считаю, как тень прошел и тени не оставил».
В этих словах есть горькая правда. В современной ему поэзии Анненский прошел тенью, лишь немного приоткрывшись в первой своей книжке и не дожив до издания второй, «Кипарисового ларца», в которой его уникальный голос звучит уже в полную мощь. Он не похож ни на кого. Что может быть банальнее стихов о русской зиме? Их писали все от Пушкина до Фета. Но ни у кого она не была такой, как у Анненского, - мучительно тягучей, мертвенной, тяжелой и при этом прекрасной.
Полюбил бы я зиму,
Да обуза тяжка...
От нее даже дыму
Не уйти в облака.
Эта резанность линий,
Этот грузный полет,
Этот нищенски синий
И заплаканный лед!
Но люблю ослабелый
От заоблачных нег –
То сверкающе белый,
То сиреневый снег...
И особенно талый,
Когда, выси открыв,
Он ложится усталый
На скользящий обрыв,
Точно стада в тумане
Непорочные сны –
На сомнительной грани
Всесожженья весны.
Кажется, еще более набили оскомину осенние «медитации». Но у Аненнского описание осени переходит в размышление о тайне творчества, и здесь он неожиданно перекликается с Пушкиным, хоть и далек от его мажора. Он не «воскресает вновь», и осень его выглядит бесприютной:
Ты опять со мной, подруга осень,
Но сквозь сеть нагих твоих ветвей
Никогда бледней не стыла просинь,
И снегов не помню я мертвей.
Я твоих печальнее отребий
И черней твоих не видел вод,
На твоем линяло-ветхом небе
Желтых туч томит меня развод.
До конца все видеть, цепенея…
О, как этот воздух странно нов…
Знаешь что… я думал, что больнее
Увидать пустыми тайны слов…
Поэзия Анненского странным образом совмещает цепкую пристальность взгляда, внимание к деталям и загадочность, недопроявленность изображения. Как замечательно соединяется в этих трех строфах сонная интонация первых четверостиший и очень зримая «искалеченная белая рука» статуи:
Я на дне, я печальный обломок,
Надо мной зеленеет вода.
Из тяжелых стеклянных потемок
Нет путей никому, никуда...
Помню небо, зигзаги полета,
Белый мрамор, под ним водоем,
Помню дым от струи водомета,
Весь изнизанный синим огнем...
Если ж верить тем шепотам бреда,
Что томят мой постылый покой,
Там тоскует по мне Андромеда
С искалеченной белой рукой.
Эта интонация печали и призрачности может показаться монотонной, и все же, пожалуй, главное в Анненском не это, а надежда на вечное обновление, на прощение каждому из нас. Этими стихами и хочется закончить:
В желтый сумрак мертвого апреля,
Попрощавшись с водною пустыней,
Уплывала Вербная Неделя
На последней, на погиблой снежной льдине;
Уплывала в дымах благовонных,
В замираньи звонов похоронных,
От икон с глубокими глазами
И от Лазарей, забытых в черной яме.
Стал высоко белый месяц на ущербе,
И за всех, чья жизнь невозвратима,
Плыли жаркие слезы по вербе
На румяные щеки херувима.