По Виктора Петровича продолжение

начало тут

Выставленный за дверь собственной квартиры, Виктор Петрович провел несколько ночей в подъезде, пока разъяренная соседка не пригрозила вызвать полицию, приняв его за бомжа с «ректальной дисфункцией». В панике он начал обзванивать всех. Дети от первого брака, двое сыновей, живущих своей жизнью, ответили с одинаковым раздражением.

После серии унизительных просьб старший, Дмитрий, сжалился. «Ладно, отец. Есть у меня старая дача под Тверью, в деревне Заблудино. Дом, в общем-то, стоит. Крыша течет, но стены еще держатся. Можешь пожить там, пока не решишь, что делать».

«Дача?» – прошептал Виктор Петрович, представляя себе нечто вроде коттеджа с верандой. Он согласился, не раздумывая.

Реальность встретила его на полустанке «37-й километр» холодным дождем и улюлюканьем местных подростков. Деревня Заблудино оказалась не поэтическим преувеличением, а констатацией факта: полтора десятка покосившихся изб, заросшие бурьяном огороды и ощущение, что цивилизация закончилась еще на подъезде к Твери.

Дача была не домом, а карточным домиком из сгнивших бревен. Дверь отворилась с скрипом, похожим на предсмертный хрип. Внутри пахло плесенью, мышами и безнадегой. Пол в одной из комнат провалился, и Виктор Петрович, поскользнувшись на влажной тряпке, которую кто-то оставил в прошлом тысячелетии, чуть не последовал за ним. На счастье, его 100-килограммовое тело застряло в дыре, откуда его с трудом вытащила соседка, худая и черная, как жучок, бабка Марфа, принесшая ему в качестве подарка ведро гнилой картошки.

Его злоключения только начинались.

Война с печкой. Печь, единственный источник тепла, оказалась капризнее Людмилы. Она либо не разжигалась, заполняя дом едким дымом, либо, наоборот, раскалялась докрасна, грозя спалить его убежище дотла. Виктор Петрович просыпался ночью от холода и топила печь старыми газетами, которые принесла бабка Марфа. Однажды он чуть не поджег себя, пытаясь согреть на ней банку тушенки.

Водные процедуры. Воду приходилось носить ведром из колодца в двухстах метрах от дома. Этот путь, особенно в гололед, становился для Виктора Петровича с его «хождением под себя» настоящей пыткой. Он падал, расплескивал воду, плакал от бессилия и пил прямо из лужи, пока бабка Марфа не погрозила ему костылем, крича, что он «свинья недорезанная».

Пищевой ад. «Доширак» быстро закончился. Чайник включить было некуда – электричества в доме не было. Он пытался жевать засохшую картошку из подарка Марфы и однажды, движимый голодом, съел банку старого рыбьего жира, найденную в подвале. Последствия для его ректальной дисфункции были катастрофическими и длились три дня.

Одиночество. Деревня была полумертвой. Молодежи не было. Изредка мимо, плюя в его забор, проходил местный алкаш дядя Коля. Бабка Марфа была его единственным контактом с человечеством, и их диалоги сводились к ее крикам: «Виктор, ты опять в своем дерьме сидишь?» и его тихому мычанию.

Он звонил детям, умоляя забрать его. Сыновья отмахивались: «Терпи, отец, скоро лето, починим». Но до лета было далеко. Наступали настоящие морозы.

Однажды декабрьским вечером, когда ветер выл в щели стен, как голодный зверь, а температура в комнате упала ниже нуля, Виктор Петрович сидел на единственном стуле, закутавшись в все одеяла, которые у него были. Печь снова не топилась. Ведро с водой у кровати замерзло. Телефон, его последняя связь с миром, разрядился.

Он посмотрел в заиндевевшее окно, за которым кружилась во тьме колючая снежная пыль. В доме царила тишина, нарушаемая лишь скрипом балок и учащенным, перепуганным стуком его собственного сердца.

И тут он услышал другой звук. Тупой, методичный скребок о порог дома. Скребок, а потом – тихий, жалобный вой...