Тот субботний вечер пах корицей и уютом. Я до сих пор помню этот запах, смешанный с ароматом свежезаваренного чая и едва уловимой ноткой бумаги от новой книги, которую я только что начала читать. Мы с Игорем сидели в нашей гостиной, залитой теплым светом торшера, и наслаждались тишиной. Наша небольшая, но до последнего уголка продуманная квартира была нашей крепостью, нашей маленькой вселенной, которую мы построили с абсолютного нуля. Каждая подушка на диване, каждая рамка с фотографией на стене, каждый горшок с цветком на подоконнике – всё это было результатом нашего общего труда, бессонных ночей за подработками и долгих выходных с кисточками и валиками в руках. Мы ни у кого ничего не просили. В самом начале нашего пути, когда мы ютились в крохотной съемной комнатушке, мы поклялись друг другу, что добьемся всего сами. И мы добились. Этот вечер был еще одним подтверждением нашего тихого, выстраданного счастья.
Игорь читал что-то в своем планшете, изредка посмеиваясь, а я, укутавшись в мягкий плед, погрузилась в вымышленный мир романа. За окном лениво падал снег, глуша звуки большого города. Идиллия. Хрупкая, как оказалось, и недолговечная.
Резкая, пронзительная трель телефона разорвала тишину, как выстрел. Игорь вздрогнул и потянулся к аппарату, лежавшему на кофейном столике. Я недовольно поморщилась – кто мог звонить так поздно, почти в десять вечера? На экране высветилось «Мама». Игорь тут же изменился в лице. Легкая улыбка исчезла, плечи напряглись. Он провел пальцем по экрану и приложил телефон к уху.
— Да, мам, привет. Что-то случилось? — его голос был спокойным, но я уже видела, как поползли вверх его брови.
Тишину в комнате нарушали только приглушенные, срывающиеся на визг реплики, доносившиеся из динамика. Я не могла разобрать слов, но интонации были полны паники и отчаяния. Игорь встал и начал мерить шагами нашу небольшую гостиную, его лицо с каждой секундой становилось все бледнее.
— Как потоп? Серьезный? Господи… Да успокойся, мам, пожалуйста, успокойся. Света с тобой? И Андрей? Так… И что теперь? Жить совсем нельзя? Понятно… — он замолчал, слушая очередной поток сбивчивой речи, и его взгляд, полный растерянности и сочувствия, остановился на мне. В этот самый момент холодный, липкий страх прокрался в мое сердце. Я поняла, к чему всё идет.
— Да, конечно… Конечно, не на улице же вам оставаться… — пробормотал он, глядя мне прямо в глаза, словно ища молчаливого одобрения. — Приезжайте к нам. Да, прямо сейчас. Места хватит… всё, ждем.
Он нажал на отбой, и телефон безвольно выпал из его ослабевшей руки на диван. Игорь провел ладонями по лицу, тяжело выдохнул и посмотрел на меня виноватым взглядом.
— Аня… — начал он, но я его перебила.
— Ты серьезно? — мой голос прозвучал так тихо и холодно, что я сама его не узнала. Плед сполз с моих плеч, и я почувствовала, как по коже пробежал озноб, не имеющий ничего общего с температурой в комнате. — Ты сейчас серьезно пригласил их всех сюда? Свою маму, сестру и ее мужа? В нашу двухкомнатную квартиру?
— Ань, ну а что мне было делать? — в его голосе зазвучали просящие, оправдывающиеся нотки. — У них беда. Настоящая беда. Прорвало трубу отопления на верхнем этаже, залило всё кипятком. Потолок обвалился, мебель испорчена, электричество вырубило. Там невозможно находиться, понимаешь? Они остались без крыши над головой посреди ночи!
Я встала и подошла к окну, вглядываясь в кружащиеся снежинки. Внутри меня всё клокотало от негодования и старой, незаживающей обиды. Картина пятилетней давности всплыла перед глазами так ярко, словно это было вчера.
Мы только поженились. Молодые, влюбленные, но совершенно без денег. Хозяин квартиры, которую мы снимали, внезапно решил ее продать, дав нам всего две недели на переезд. Найти что-то новое за такой срок и по нашим скромным средствам было нереально. И тогда Игорь, переборов свою гордость, предложил попроситься на пару недель к его родителям. У них была огромная трехкомнатная квартира, в которой они жили вдвоем. Сестра Света уже была замужем и жила отдельно.
Я помню тот ноябрьский вечер. Холодный ветер пробирал до костей. Мы стояли перед массивной металлической дверью их квартиры, переминаясь с ноги на ногу. Игорь неуверенно нажал на звонок. За дверью послышались шаги, щелкнул глазок. А потом – тишина. Игорь позвонил еще раз.
— Мам, это я, Игорь, — сказал он в пустоту.
Через пару секунд из-за двери донесся приглушенный, раздраженный голос Тамары Павловны:
— Игорек, что-то случилось? У нас гости, немного неудобно.
— Мам, нам нужно с тобой поговорить, — взмолился мой муж. — Дело срочное. Нас выселяют, нам нужно где-то перекантоваться пару недель, пока мы не найдем…
Его не дослушали. Голос свекрови стал жестким как сталь.
— Ой, сынок, ну какие перекантоваться? Ты же знаешь, у нас ремонт в планах, да и вообще, мы люди пожилые, любим покой. Это создаст большие неудобства. Вы уж как-нибудь сами, взрослые люди. Всё, мне некогда.
За дверью снова послышались шаги, удаляющиеся вглубь квартиры. Нам даже не открыли. Мы просто стояли на тускло освещенной лестничной клетке, униженные и отвергнутые. Я помню, как крепко сжала руку Игоря, чтобы он не видел, как дрожат мои пальцы. Ту ночь мы провели на вокзале, потому что идти было просто некуда.
И вот теперь…
Я резко обернулась. Слезы ярости и обиды подступили к горлу.
— Игорь, ты забыл? Ты забыл тот вечер? Забыл, как мы стояли под дверью твоей мамочки, а она даже не соизволила ее открыть? Как она сказала, что мы создадим «неудобства»? Твоя родня нас даже на порог не пустила, когда мы были в отчаянии, а мы теперь обязаны их целую неделю содержать и кормить?
Лицо Игоря исказилось. Он явно не ожидал такого отпора.
— Аня, это другое! — воскликнул он. — Тогда у нас не было такой чрезвычайной ситуации! А сейчас у них настоящий потоп! Это же моя мать, моя сестра! Я не могу их выгнать на улицу! Что ты предлагаешь? Чтобы они ночевали в машине в такой мороз?
— У твоей сестры Светланы есть вторая семья! Семья ее мужа Андрея! — не унималась я. — Почему они не едут к ним? У них, я помню, большой загородный дом!
— Я не знаю! — почти крикнул Игорь. — Мама сказала, что они в отъезде, что до них не дозвониться! Какая разница, Аня? Беда случилась у моих родных, и они позвонили мне! Я их сын и брат! Я должен помочь!
Мы смотрели друг на друга, и я видела, что в его глазах, помимо стыда передо мной, была непоколебимая сыновья решимость. Он не отступит. Этот мягкий, податливый в обычной жизни человек, когда дело касалось его матери, превращался в кремень. Он готов был пожертвовать нашим спокойствием, нашим личным пространством, моими чувствами, лишь бы выполнить свой «сыновий долг».
Спор был долгим и мучительным. Он давил на жалость, взывал к моей совести, умолял войти в положение. «Ну пожалуйста, Анечка, это же ненадолго. Неделя, максимум. Пока они не найдут съемное жилье или пока там хоть немного не просохнет». Я чувствовала себя ужасно. С одной стороны, я понимала, что формально он прав – оставлять людей на морозе бесчеловечно. Но с другой – яд старой обиды отравлял душу и не давал проявиться сочувствию. Я знала их. Я знала, что за показным несчастьем всегда скрывается расчет.
В конце концов, измотанная и опустошенная, я сдалась. В нашей идеальной вселенной образовалась первая серьезная трещина.
— Хорошо, — сказала я глухим, безжизненным голосом. — Пусть приезжают. Но у меня есть одно условие. Железное. Ровно одна неделя. Семь дней. Считай с завтрашнего утра. Ни одним днем, ни одним часом больше. Через семь дней их не должно быть в нашей квартире. Неважно, найдут они жилье или нет, высохнет их квартира или нет. Это не мои проблемы. Ты согласен?
Игорь с облегчением кивнул, подбежал ко мне и попытался обнять.
— Спасибо, родная! Спасибо! Я знал, что ты у меня самая лучшая и понимающая! Конечно, неделя, я им так и скажу!
Но я отстранилась. Мне было противно от его благодарности и от собственной слабости. Я подошла к календарю на стене и обвела сегодняшнюю дату красным маркером. А потом обвела дату, которая наступит ровно через семь дней.
— Обратный отсчет пошел, Игорь, — сказала я, не глядя на него.
В этот момент в дверь позвонили. Они приехали. И я еще не знала, что эта ночь станет концом нашей спокойной жизни и началом долгого, изнурительного кошмара.
Когда на следующий день в полдень раздался пронзительный звонок в дверь, я поняла, что точка невозврата пройдена. Моя тихая, выстроенная по кирпичику жизнь дала трещину, и в нее уже настойчиво стучались каблучки свекрови и золовки. Игорь, мой муж, подскочил с дивана, словно по команде, и бросился открывать, на его лице была написана смесь вины передо мной и сыновнего долга. Я же осталась стоять посреди гостиной, скрестив руки на груди и чувствуя, как внутри все сжимается в ледяной комок. Я не хотела их видеть. Не после того унижения, не после той захлопнутой перед нашим носом двери.
На пороге стояли они. Тамара Павловна, мать Игоря, и его сестра Света. И первое, что бросилось в глаза, – это полное отсутствие признаков трагедии. Ни заплаканных глаз, ни растрепанных волос, ни стареньких спортивных костюмов, в которые люди обычно переодеваются, спасаясь от стихийного бедствия. Напротив. Тамара Павловна была при полном параде: безупречная укладка, дорогое кашемировое пальто, а в воздухе тут же распространился густой, удушливый аромат ее любимых французских духов. Света, ее точная копия в поведении, стояла рядом, лениво осматривая нашу прихожую и поджимая идеально накрашенные губы. За их спинами виднелись не узелки с вещами первой необходимости, а три огромных, блестящих чемодана известной марки, таких, с какими ездят в отпуск в пятизвездочные отели.
«Ну, встречайте погорельцев!» — с театральным вздохом произнесла Тамара Павловна, переступая порог и даже не взглянув на собственного сына, который бросился ей помогать. Ее взгляд хищно впился в меня. «Здравствуй, Анечка. Надеюсь, у вас тут не слишком тесно для нас будет».
Никакой благодарности. Никакого «спасибо, что приютили». Сразу – оценка и критика. Света фыркнула, проходя мимо меня и оставляя за собой шлейф другого, не менее резкого парфюма. «Мам, тут даже чемоданы поставить негде. Игорь, а у вас прихожая всегда такая маленькая была?»
Игорь что-то смущенно пробормотал про стандартную планировку, затаскивая их багаж внутрь. Я молчала, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Они вели себя не как несчастные родственники, попавшие в беду, а как ревизоры, приехавшие с внезапной проверкой.
«Так, где тут нам располагаться? — деловито спросила свекровь, прошествовав в гостиную. — Надеюсь, диван у вас раскладывается? У меня спина больная, на чем попало спать не могу».
Она подошла к нашему новому дивану, который мы с Игорем выбирали целых два месяца и на который я нарадоваться не могла, и брезгливо провела по обивке рукой. «Жестковат, конечно. Ну, ничего, пару одеял подстелем, может, и выдержу как-нибудь одну-две недельки».
Одну-две? У меня в ушах зазвенело. Мы договаривались на одну неделю. Ровно на семь дней. Я бросила испепеляющий взгляд на Игоря, но он старательно избегал смотреть в мою сторону, суетливо раскладывая тот самый диван. Он предпочел сделать вид, что не услышал слов матери.
Начался самый длинный день в моей жизни. Гости вели себя так, будто приехали на курорт по системе «все включено». Едва разместившись, Тамара Павловна объявила, что от стресса у нее пропал аппетит, и котлеты, которые я приготовила на обед, ей есть нельзя. «Мне бы что-нибудь легкое, Анечка. Паровую брокколи, отварную куриную грудку. И без соли, пожалуйста. У меня давление». Света ее поддержала, заявив, что следит за фигурой и жареное не ест принципиально.
Я стиснула зубы и пошла на кухню, чтобы варить им диетический обед. Мои вкусные, с любовью приготовленные котлеты остались сиротливо стоять на плите. Пока я возилась у кастрюль, из гостиной доносился их оживленный щебет. Они не обсуждали потоп, страховую компанию или предстоящий ремонт. Они обсуждали новую коллекцию сумок в каком-то бутике и то, что Светин маникюр не подходит к цвету ее нового платья.
Именно тогда я начала замечать странности. Во-первых, их вещи. Когда Света попросила меня помочь ей расстегнуть заедающий замок на одном из чемоданов, я обомлела. Он был доверху набит абсолютно новой, идеально сложенной одеждой. На многих вещах еще болтались магазинные бирки. Никаких следов спешки, никакой влаги или запаха сырости. Все было сухое, накрахмаленное, благоухающее свежестью. Кто так собирает вещи, спасаясь от потопа, когда вода хлещет с потолка?
Второе и самое главное – Света. Она почти не выпускала из рук свой дорогой телефон. Устроившись на моем любимом кресле, она часами скроллила ленту, но это были не социальные сети. Несколько раз, проходя мимо, я замечала на экране сайты с недвижимостью. Причем не скромные объявления о съеме, а презентации элитных жилых комплексов с панорамными окнами и дизайнерским ремонтом. Я бы, может, и не придала этому значения, если бы не ее телефонный разговор. Она говорила с какой-то подругой, уверенная, что я на кухне и ничего не слышу.
«Да нет, какой ремонт, ты с ума сошла? — громким шепотом вещала она в трубку. — Просто нужно было быстро выйти из старого актива, пока цены хорошие. Сейчас главное — пересидеть пару недель, и въедем в нашу новую красотку. Представляешь, там два санузла и гардеробная на десять квадратных метров! Это было такое выгодное вложение, ты не представляешь!»
У меня из рук чуть не выпала тарелка. Вложение? Актив? Новая красотка? Ни слова о трагедии. Ни слова о залитой квартире. Мои подозрения начали оформляться в стройную, уродливую теорию.
Последней каплей стал обрывок разговора свекрови. Вечером, когда Игорь ушел в магазин, я проходила мимо приоткрытой двери в спальню, где Тамара Павловна говорила по телефону со своей сестрой. Она говорила тихо, но несколько слов я расслышала абсолютно отчетливо: «…да ничего страшного, Любочка, не переживай. Главное — перекантоваться у этих пару недель, сэкономим на аренде, как раз на шторы в новую гостиную хватит. Игорь — сын ведомый, а Анька эта потерпит, куда она денется…»
Все. Пазл сложился. Холодная, липкая ярость затопила меня с головой. Они не просто обманули нас. Они цинично использовали доброту и чувство долга собственного сына и брата, чтобы сэкономить деньги на шторы в свою новую элитную квартиру. А мы, как последние дураки, должны были обслуживать их, готовить диетические блюда и терпеть их хамство в собственном доме.
Вечером, когда мы с Игорем остались наедине на кухне, я не выдержала. Я выложила ему все: и про новые чемоданы с бирками, и про Светин разговор о «выгодном вложении», и про обрывок фразы Тамары Павловны про шторы и экономию на аренде. Я говорила сбивчиво, эмоционально, ожидая, что он ужаснется так же, как и я.
Но реакция Игоря меня убила. Он слушал с каменным лицом, а потом тяжело вздохнул и сказал: «Аня, ну что ты опять начинаешь? Тебе лишь бы найти повод их покритиковать. Люди в беде, у них стресс, может, они ходят по магазинам, чтобы отвлечься. Может, Света просто мечтает о новой квартире, вот и смотрит картинки. А фразу матери ты могла просто неправильно услышать! У тебя какая-то предвзятость к моей семье, ты всегда была к ним холодна!»
«Предвзятость?! — закричала я шепотом, чтобы нас не услышали. — Игорь, открой глаза! Нас используют! Они врут тебе в лицо!»
«Перестань, — отрезал он. — Ты слишком черствая. Это моя мать и моя сестра, и я не позволю тебе так о них говорить. Они поживут здесь столько, сколько нужно. Тема закрыта».
Он встал и вышел из кухни, оставив меня одну. Я сидела за столом и смотрела в одну точку. Меня предали. Предали не только его родственники, но и мой собственный муж, который предпочел поверить в их наглую ложь, а не в мои слова. Я чувствовала себя абсолютно одинокой и униженной в своем же доме. В тот момент я поняла, что больше не могу полагаться на Игоря в этом вопросе. Если я хочу доказать правду, мне придется действовать самой.
Я вспомнила про тетю Люду, дальнюю знакомую нашей семьи из родного города Игоря. Она жила в соседнем подъезде с Тамарой Павловной и была известна тем, что знала абсолютно все и обо всех. Мои руки дрожали, когда я нашла ее номер в старой записной книжке. Я вышла на балкон, плотно прикрыв за собой дверь. Набравшись храбрости, я нажала кнопку вызова.
«Алло, тетя Люда? Здравствуйте, это Аня, жена Игоря», — начала я как можно более сочувствующим тоном. — «Звоню вам вот по какому поводу… Услышала про ужасное несчастье, про потоп у Тамары Павловны… Хотела выразить сочувствие, узнать, как они там…»
На том конце провода на несколько секунд повисла тишина, а потом раздался удивленный, даже немного насмешливый голос тети Люды: «Потоп? Какой потоп, Анечка, деточка? Ты что-то путаешь. У них все в полном порядке. Они же квартиру свою продали на прошлой неделе! Так выгодно, говорят, прямо с руками оторвали. Теперь в новостройку нашу элитную, что у парка построили, переезжают, ждут вот-вот ключи со дня на день. Тамара-то всему подъезду уши прожужжала, как они здорово устроились. Так что не переживай за них, у них сейчас самая счастливая пора в жизни. А про потоп я от тебя первый раз слышу…»
Я слушала ее и не могла дышать. Каждое слово было как удар молотком по голове. Вот она, правда. Голая, циничная и уродливая. Они не просто соврали. Они разыграли целый спектакль, придумав трагедию, чтобы бесплатно пожить у нас, сэкономив на шторы и вызвав у сына чувство вины.
Я прошептала слова благодарности и повесила трубку. Холодный ночной воздух не мог остудить пламя, бушевавшее внутри меня. Из гостиной донесся смех Светы и нравоучительный тон Тамары Павловны, которая отчитывала Игоря за то, что он купил не тот сорт чая. И мой муж, мой Игорь, покорно оправдывался перед ними. В тот момент я поняла, что больше не буду молчать. Этот фарс должен закончиться. И я знала, как именно это сделать.
Шел шестой день нашего добровольно-принудительного гостеприимства. Шестой день, который ощущался как полгода. Воздух в нашей уютной, выстраданной потом и трудом квартире, казалось, загустел, стал вязким и тяжелым, пропитался запахом чужих духов, чужих привычек и чужой, неприкрытой наглости. Каждый вечер я засыпала с тугим комком в горле и просыпалась с ним же. Игорь старался не замечать моего состояния, списывая все на усталость и временные неудобства. Он порхал между своей матерью, сестрой и мной, пытаясь быть хорошим для всех, но эта роль давалась ему все хуже. Напряжение между нами можно было резать ножом. Он обвинял меня в черствости, я его — в слепоте.
В тот вечер я решила приготовить что-то особенное. Не для них. Для себя. Чтобы доказать самой себе, что я все еще хозяйка в этом доме, что я еще могу создавать уют, а не только подносить тарелки и убирать крошки за гостями, которые вели себя так, будто сняли номер в дорогом отеле, где все включено. На плите томилось жаркое в горшочках, по кухне плыл густой, пряный аромат мяса, грибов и чернослива. Я накрыла стол нашей лучшей скатертью, достала парадные тарелки. Мне хотелось создать островок нормальности, хотя бы на один ужин. Мне хотелось посмотреть в глаза мужу и увидеть там не вину перед матерью, а любовь ко мне.
Игорь оценил мои старания. Когда он вошел на кухню, его лицо на мгновение посветлело.
— Аня, пахнет невероятно! Ты просто волшебница.
Он обнял меня сзади, уткнулся носом в волосы. Я замерла, впитывая эту редкую минуту близости. Мне так этого не хватало.
— Стараюсь, — тихо ответила я. — Позови, пожалуйста, всех к столу.
Гости явились не сразу. Света, золовка, до последнего ворковала с кем-то по телефону, развалившись на нашем диване. Я слышала обрывки фраз: «…да нет, планировка шикарная, окна на две стороны…», «…консьерж, подземный паркинг, все как мы хотели…». Тамара Павловна, свекровь, вышла из комнаты с видом оскорбленной королевы, которой подали карету с опозданием.
Они уселись за стол. Света брезгливо поковыряла вилкой в горшочке.
— Ой, а что, картошка опять? Анечка, ты же знаешь, я на диете. Мне бы что-нибудь полегче, салатик какой-нибудь… без заправки, конечно.
— Салатик из свежих овощей на столе, — ровным тоном ответила я, указывая на большое блюдо в центре. — Можешь есть его без заправки.
Игорь бросил на меня умоляющий взгляд: «Ну потерпи еще немного». Я сделала вид, что не заметила. Мое терпение было на исходе, оно истончилось до состояния папиросной бумаги, готовой вспыхнуть от малейшей искры.
Искру высекла Тамара Павловна. Она театрально вздохнула, отложила вилку и с вселенской скорбью в голосе посмотрела на сына.
— Игореша, сыночек… Тяжело нам, ох, как тяжело. Все мысли там, в нашей разрушенной квартире. Каждую копеечку ведь откладывали, во всем себе отказывали. А теперь что? Все пропало, все утекло вместе с этой проклятой водой…
Она сделала паузу, чтобы убедиться, что все внимание приковано к ней. Игорь сочувственно нахмурился, готовый в очередной раз слушать эту душещипательную повесть.
— А ведь столько всего нужно, — продолжила свекровь, и в ее голосе зазвенели слезливые, просящие нотки. — Самое необходимое купить… Белье сменное, средства гигиены, лекарства мои… Все ведь там осталось, под мокрыми завалами. А все наши средства, все сбережения, они сейчас как бы заморожены из-за этого чрезвычайного происшествия. Не могли бы вы с Анечкой нам помочь немного? Чисто на самое необходимое, сынок. Мы потом, как только сможем, все отдадим, до копеечки…
Она устремила на Игоря влажный, полный надежды взгляд. Света тут же поддакнула:
— Да, Игорек, маме совсем плохо, давление скачет. А мы даже тонометр купить не можем. Все деньги… ну, ты понимаешь.
Игорь уже открыл рот, чтобы произнести свое неизменное «Конечно, мама, о чем речь!», но я его опередила.
Я почувствовала, как внутри меня что-то щелкнуло. Все. Хватит. Этот фарс должен закончиться здесь и сейчас. Спокойно, почти медленно, я отложила свою вилку. В наступившей тишине этот звук показался оглушительным. Я потянулась за своим телефоном, который лежал рядом с тарелкой. Руки не дрожали. Я была абсолютно, кристально спокойна. Это было спокойствие хирурга перед решающим разрезом.
— Да, Тамара Павловна, дела у вас, конечно, непростые, — произнесла я ледяным, незнакомым мне самой голосом. — Столько непредвиденных расходов…
Игорь посмотрел на меня с недоумением. Свекровь и золовка насторожились, почуяв неладное в моей интонации.
Я разблокировала телефон, нашла нужный файл и нажала на кнопку воспроизведения, положив аппарат на середину стола и выкрутив громкость на максимум.
По кухне разнесся веселый, чуть дребезжащий голос тети Вали, нашей дальней знакомой из их родного города, с которой я разговаривала вчера под предлогом сочувствия.
«…да какой потоп, Анюта, ты что! — заливисто смеялась она в трубку. — Тамарка с дочкой квартиру свою продали! Да так выгодно, ты не представляешь! Клиент нашелся буквально за две недели, заплатил, не торгуясь. Они теперь ждут ключи от новостройки, у них там элитный комплекс, прямо в центре. Вот и решили у вас перекантоваться пару-тройку недель, чтобы на аренде сэкономить. Тамарка еще хвасталась, мол, как раз на новые шторы в гостиную хватит, и еще останется…»
Запись оборвалась, потому что я нажала на паузу. В оглушительной тишине было слышно, как тяжело дышит Игорь. Я подняла глаза. Лицо свекрови превратилось в безобразную серую маску. Глаза, еще минуту назад полные слез, теперь метали молнии. Губы Светы скривились в злобной гримасе.
И тогда я нанесла последний, контрольный удар. Я посмотрела прямо в глаза Тамаре Павловне и с убийственным спокойствием спросила:
— Так на какие шторы, говорите, не хватает, Тамара Павловна? В старую квартиру после потопа или в новую после выгодной продажи?
Это было похоже на взрыв. Маски слетели в одно мгновение, обнажив уродливую, алчную суть.
— Ах ты интриганка! — зашипела свекровь, вскакивая со стула так резко, что горшочек перед ней опасно качнулся. — Шпионишь за нами? Подслушиваешь? Решила моего сына против родной матери настроить?
— Да кто ты вообще такая, чтобы нам условия ставить? — подхватила Света, ее голос сорвался на визг. — Домработница! Мы у моего брата в гостях, а не у тебя! Сын обязан матери помогать, это его долг! А ты — жадная, расчетливая дрянь, которая только и думает, как бы копейку лишнюю сэкономить!
Они кричали, перебивая друг друга, выплескивая на меня потоки грязи и обвинений. Они говорили о том, что я недостойна их Игоря, что я прибрала его к рукам, что я всегда их ненавидела. И в этом потоке оскорблений не было ни грамма раскаяния. Только ярость от того, что их гениальный план был так бездарно раскрыт.
Я молчала. Я просто смотрела на Игоря. Он сидел белый как полотно. Его взгляд метался от разъяренного лица матери к искаженному злобой лицу сестры, а потом останавливался на мне. Я видела, как в его глазах рушится мир. Как тот идеальный образ матери, который он лелеял все эти годы, рассыпается в прах. Он слушал не меня. Он слушал их. И он слышал их истинные голоса. Эту неприкрытую ненависть ко мне, его жене. Эту чудовищную ложь, которую они так легко скормили ему, своему сыну и брату.
Игорь медленно поднялся. Он был страшен в своем молчании. Плечи расправились, мягкость исчезла с лица, оставив после себя жесткие, незнакомые мне черты. Он посмотрел на свою мать и сестру таким взглядом, от которого у меня по спине пробежал холодок. Взглядом человека, которого предали самые близкие.
И потом он произнес одну-единственную фразу. Тихо, но так, что каждое слово прозвучало как удар хлыста.
— Вон из моего дома. Сейчас же.
Фраза Игоря, тихая, но твердая, как сталь, повисла в воздухе, разрезая густое, пропитанное ложью и жалобами марево. «Вон из моего дома. Сейчас же». С минуту стояла гробовая тишина. Такая, что было слышно, как гудит холодильник на кухне и как нервно тикают часы на стене. Казалось, даже воздух замер, впитывая тяжесть сказанного. Света, сестра Игоря, первая нарушила оцепенение. Её лицо, до этого момента выражавшее капризное недовольство, исказилось от злобы. Она вскочила так резко, что стул под ней с грохотом отъехал назад.
«Что?! Ты нас выгоняешь? Игорь, ты с ума сошел? Это твоя мать!» — завизжала она, тыча в меня пальцем с идеальным алым маникюром. — «Это всё она! Эта интриганка тебя настроила! Мы знали, что она за змея, пригрели на своей груди!»
Тамара Павловна, его мать, тоже очнулась. Маска несчастной, обиженной судьбой женщины слетела, обнажив хищный, злобный оскал. Слёзы мгновенно высохли, а глаза метали молнии. «Да как ты смеешь, сын?! — прошипела она, поднимаясь из-за стола. — Неблагодарный! Мы тебя растили, ночей не спали, всё для тебя делали! А ты… ты нас, родную кровь, на улицу выставляешь из-за этой… этой пришлой девицы! Которая только и мечтает, как бы тебя к рукам прибрать и от семьи отвадить!»
Муж Светы, молчаливый и незаметный всю неделю, вдруг тоже обрел голос. Он поднялся и, скрестив руки на груди, процедил с презрительной ухмылкой: «Ну, я же говорил, Светочка, что это гнилое место. Поехали отсюда. Не будем унижаться перед этими… мещанами».
Их крики, обвинения и оскорбления лились потоком. Они не собирали вещи, они устраивали представление. Словно хотели напоследок вылить на нас как можно больше грязи, замарав всё вокруг. Они метались по нашей маленькой гостиной, теперь казавшейся крошечной и душной от их присутствия. Хлопали дверцами шкафа, куда я скрепя сердце позволила им сложить часть вещей. Дорогие чемоданы на колесиках выкатывались в коридор с оглушительным грохотом. Света демонстративно швыряла на пол плед, которым укрывалась на диване, брезгливо морщась. Тамара Павловна, проходя мимо меня, остановилась и прошипела мне прямо в лицо: «Ты еще пожалеешь об этом. Кровь — не водица. Он к нам еще приползет, на коленях, вот увидишь. А мы посмотрим, пускать ли тебя на порог».
Я стояла как вкопанная, не в силах вымолвить ни слова. Часть меня хотела закричать в ответ, высказать всё, что кипело внутри, но другая, более мудрая, понимала: это бесполезно. Это как спорить с ураганом. Игорь стоял рядом, бледный, со сжатыми кулаками. Он просто молча смотрел, как его семья, его родные люди, превращаются в стаю разъяренных фурий. Каждое их слово, брошенное в мой адрес, било по нему с удвоенной силой. Я видела это по тому, как дергался его кадык, как белели костяшки пальцев.
Наконец, финальный акт этого балагана завершился. Все чемоданы были собраны, все проклятия высказаны. Входная дверь распахнулась. «Чтобы ноги твоей в нашем будущем доме не было! И не звони!» — бросила Света через плечо, и дверь захлопнулась с таким грохотом, что со стены в коридоре посыпалась штукатурка.
И наступила тишина.
Она была не просто отсутствием звука. Она была густой, тяжелой, осязаемой. Она давила на уши, на плечи, заполняла собой всё пространство. В воздухе стоял удушливый коктейль из запахов их дорогого парфюма, запаха приготовленной для них еды и едкого запаха ненависти. Я медленно обвела взглядом комнату. Разбросанные подушки, скомканный плед, недоеденный ужин на столе, который они так и не закончили… Всё это было немым свидетельством недельного кошмара.
Игорь не шевелился. Он стоял, опустив голову, и смотрел в одну точку на полу. Я боялась к нему прикоснуться, боялась нарушить эту хрупкую, звенящую тишину. Мне казалось, что он вот-вот развернется и обвинит меня. Скажет, что я спровоцировала, что я была слишком жестока. Но он медленно поднял на меня глаза. В них стояла такая бездна боли, стыда и раскаяния, что у меня перехватило дыхание.
«Аня…» — его голос был хриплым, надломленным. — «Прости меня. Пожалуйста, прости».
Он сделал шаг ко мне и обнял. Так крепко, словно боялся, что я сейчас растворюсь в воздухе. Он уткнулся лицом в мои волосы, и я почувствовала, как его плечи задрожали. Он не плакал, он просто дрожал всем телом, как от сильного озноба.
«Я был таким идиотом, — прошептал он. — Таким слепым. Как я мог не верить тебе? Как я мог позволить им… так с тобой говорить? В нашем доме. В нашем собственном доме… Я должен был защитить тебя с самого начала. С той самой минуты, как прозвучал тот звонок. Прости меня за мою слабость, за мое малодушие».
Я обняла его в ответ, гладя по спине. Вся обида, вся злость, которая копилась во мне на него за эту неделю, вдруг ушла. Осталась только огромная жалость и нежность. Я понимала, как ему сейчас тяжело. Это ведь было крушение его мира, его представлений о семье. Он верил им до последнего, потому что хотел верить. Потому что это его мать, его сестра.
«Всё хорошо, — тихо сказала я. — Всё уже закончилось. Главное, что ты всё понял».
Мы стояли так, обнявшись, посреди этого хаоса, наверное, минут десять. А потом я отстранилась и сказала: «Давай уберемся. Нужно всё это убрать».
И мы принялись за уборку. Это был не просто процесс наведения порядка. Это был ритуал очищения. Мы вместе собирали со стола тарелки с их недоеденными капризами, и я безжалостно сгребала всё это в мусорный пакет. Игорь снимал постельное белье с дивана, на котором они спали, и с каким-то ожесточением запихивал его в стиральную машину. Я открыла настежь все окна, впуская в квартиру свежий, прохладный вечерний воздух, который вытеснял чужие, приторные запахи.
Мы работали молча, слаженно, понимая друг друга без слов. Каждый взмах тряпки, каждый вынесенный мусорный пакет был символическим шагом к возвращению нашего дома себе. Мы отмывали не просто грязь, мы смывали следы их лжи, их лицемерия, их потребительского отношения. Через час квартира снова стала нашей. Чистой, свежей, тихой. Мы заварили чай, наш любимый, с мятой и чабрецом, и сели на наш диван, который теперь снова принадлежал только нам.
Игорь взял мою руку в свою, переплел наши пальцы.
«Я так виноват перед тобой, Ань, — снова сказал он, глядя мне в глаза. — За всё. И за тот раз тоже. Когда они нас не пустили. Я должен был тогда всё понять и сделать выводы. А я, как дурак, придумал им тысячу оправданий».
«Проехали, — улыбнулась я. — Мы справились. Наша семья стала только крепче».
Это была правда. Этот уродливый конфликт, эта неделя унижений и вранья не сломали нас, а закалили. Мы прошли через испытание и вышли из него победителями, отстояв свои границы. Игорь, наконец, увидел истинное лицо своей родни, а я увидела, что он готов выбрать меня, нашу семью, даже если это означает пойти против собственной матери. Гармония, тихая и уютная, снова воцарилась в нашей маленькой квартире. Мы сидели в обнимку, пили чай и впервые за много дней чувствовали себя спокойно и счастливо.
И в этот самый момент, в этой идиллической тишине, раздался пронзительный, режущий слух звонок.
Мы оба вздрогнули. Звонил телефон Игоря, лежавший на журнальном столике. Я инстинктивно напряглась, всем телом ощущая тревогу. Словно холодный сквозняк пробежал по спине. Мы посмотрели на экран.
«Мама».
Сердце ухнуло куда-то вниз. Я смотрела на Игоря, ожидая, что он сбросит вызов, выключит телефон, сделает хоть что-то, чтобы не впускать их снова в нашу жизнь, даже по телефону. Но он несколько секунд смотрел на экран, затем глубоко вздохнул, и в его взгляде появилась какая-то новая, незнакомая мне решимость. Он уверенно взял телефон и нажал на кнопку ответа.
«Да, мама, я слушаю», — сказал он ровным голосом.
В ответ из трубки донесся не просто женский плач, а настоящий истерический вой. Даже на расстоянии я слышала эти надрывные, захлебывающиеся рыдания Тамары Павловны. Говорила она бессвязно, выкрикивая какие-то обрывки фраз. Игорь слушал, и его лицо медленно менялось. Уверенность сменилась недоумением, а затем — полным шоком.
«Что? Успокойся и скажи внятно… Как бросил? — Игорь нахмурился, вслушиваясь в трубку. — Что значит, забрал все деньги? Какие все деньги?.. Подожди… Все деньги от продажи квартиры?..»
Он замолчал, и в наступившей паузе вой в трубке стал еще громче. Игорь медленно опустил телефон и посмотрел на меня. Взгляд у него был совершенно ошарашенный.
«Её муж… Муж Светы… — медленно проговорил он, словно сам не веря своим словам. — Он только что ушел от них. Забрал все до копейки от продажи их квартиры и просто исчез. Оставил их на вокзале. Без денег. И без жилья».
Игорь и Анна смотрят друг на друга, понимая, что перед ними стоит новый, еще более сложный моральный выбор. После короткого, но взвешенного разговора Игорь, уже как глава семьи, принимающий решения, перезванивает матери. Твердым и спокойным голосом, без злорадства, но и без жалости, он излагает их общее решение: «Мы не пустим вас жить к себе. Никогда. Но я не оставлю вас на улице. Я оплачу вам комнату в общежитии на один месяц и дам немного денег на первое время. Дальше — сами. Ищите работу». Он переводит деньги и блокирует ее номер. Финальная сцена: Анна и Игорь сидят в своей тихой, чистой квартире. Игорь берет жену за руку и говорит: "Спасибо, что открыла мне глаза". Они молча смотрят друг на друга, и в этом молчании — понимание, что они отстояли границы своей семьи и их союз стал только крепче. Они сделали тяжелый, но правильный выбор в пользу своего будущего, а не чужого прошлого.
***
Телефон завибрировал на столе снова, и протяжный, противный звук вернул меня из оцепенения в реальность. Я вздрогнула и посмотрела на Игоря. Мы только что, казалось, выдохнули, избавившись от тяжести, что давила на нас всю эту неделю. А теперь вот, новый звонок. Тот же номер, что и пять минут назад. «Мама».
Игорь смотрел на экран, и в его глазах больше не было той мягкости и вины, которые я привыкла видеть. Вместо них читалась холодная сталь и какая-то горькая усталость. Он посмотрел на меня, словно спрашивая не разрешения, а подтверждения. Подтверждения того, что мы теперь — одно целое, один механизм, принимающий решения сообща. Я едва заметно кивнула. Хватит прятаться. Что бы там ни было, мы должны услышать это вместе.
Он уверенно смахнул зеленую иконку и включил громкую связь. В тишине нашей идеально убранной квартиры, где все еще витал едва уловимый аромат лимонного средства для уборки, раздался не просто плач. Это был животный, надрывный вой, полный отчаяния и неприкрытого ужаса.
«Игорюша, сыночек!» — закричала в трубку Тамара Павловna, и ее голос срывался, bubbling with sobs. — «Он нас бросил! Понимаешь? Бросил! Дима… он ушел! Забрал всё, до последней копеечки! Все деньги с продажи квартиры! Я ему верила, сынок, как же так… Мы одни, на улице! Света в истерике, скорую пришлось вызывать… У нас ничего нет! Ни дома, ни денег… Сынок, родненький, пустите нас обратно! Я на коленях умоляю! Только на время, пока что-нибудь не придумаем! Мы же пропадем!»
Слова бились о стены нашей гостиной, отскакивали от чистых поверхностей и падали на пол, как ядовитые капли. Я смотрела на Игоря, который стоял бледный, как полотно, сжав кулаки так, что побелели костяшки. В его лице смешалось все: шок, остатки сыновней жалости и какая-то новая, страшная ясность.
Карма. Первое, что злорадно пронеслось у меня в голове. Вот оно. Бумеранг вернулся быстрее, чем они успели доехать до ближайшей гостиницы. Они лгали, чтобы сэкономить на аренде и купить себе шторы, а теперь у них нет ни штор, ни квартиры, ни денег. Часть меня, та самая часть, которую они всю неделю унижали и топтали, хотела рассмеяться в голос. Сказать в трубку: «А что случилось, Тамара Павловна? На шторы в несуществующую гостиную все-таки не хватило?»
Но я промолчала. Потому что, взглянув на мужа, я увидела не торжество, а глубокую боль. Боль за то, что его самые близкие люди оказались способны не только на подлый обман, но и на то, чтобы так глупо и жадно разрушить собственную жизнь. Что его сестра Света, кичившаяся своим «успешным» мужем, теперь осталась у разбитого корыта, преданная тем, кого превозносила. Что его мать, в погоне за лишней тысячей, потеряла все.
Игорь молча нажал на кнопку отбоя. Вой мгновенно прекратился. В квартире снова воцарилась оглушительная тишина. Он медленно опустился на диван, уронив голову в ладони. Я села рядом, не зная, что сказать. Любое слово казалось либо слишком жестоким, либо слишком фальшивым.
Минут пять, а может, и десять, мы сидели так. Я просто положила руку ему на спину и чувствовала, как под моей ладонью напряжен каждый мускул. Он не плакал. Он просто дышал — тяжело, прерывисто, словно пытался выдохнуть из себя всю эту грязь, всю эту токсичную родственную связь.
Наконец он поднял голову. Его глаза были красными, но сухими.
— Что будем делать? — спросил он тихо, и этот вопрос был адресован не мне, а нам обоим. В нем звучала не просьба о помощи, а приглашение к совету.
И тут я поняла, что момент истины настал. Не тот, что был час назад, с разоблачением и скандалом. А настоящий. Момент, который определит наше будущее. Пустим мы их обратно — и весь этот кошмар начнется по новой, только теперь уже с реальными слезами, болезнями и бесконечным чувством вины. Они поселятся в нашей жизни, как раковая опухоль, отравляя каждый день, напоминая о нашем «долге». Они сломают нас. Откажем — и до конца жизни будем нести этот груз. Груз того, что мы оставили на улице мать и сестру.
— Игорь, — начала я, тщательно подбирая слова. — Это не наша вина. Ни в чем. Они сами создали эту ситуацию. Своей ложью, своей жадностью. Муж Светы оказался таким же, как они. Он просто был хитрее.
— Я знаю, — кивнул он. — Я все понимаю. Но… они на улице. Прямо сейчас. Зима скоро. Мать… у нее сердце.
— И что? Ты хочешь, чтобы они вернулись сюда? — я задала вопрос без упрека, стараясь, чтобы он звучал максимально спокойно. — Ты хочешь снова слушать, что у нас неудобный диван? Что я плохо готовлю? Что мы им должны, потому что ты их сын? Только теперь к этому добавятся реальные проблемы. Походы по врачам за наш счет. Поиски жилья за наш счет. Их полное содержание… на неопределенный срок. Игорь, они не изменятся. Эта ситуация не сделает их лучше. Она сделает их еще более озлобленными и требовательными.
Он смотрел куда-то в стену. Я видела, как в его голове борются два человека: старый Игорь, ведомый сын, и новый Игорь, муж и глава своей семьи.
— Я не могу просто… вычеркнуть их, — произнес он с трудом.
— А я и не прошу вычеркивать, — ответила я. — Но есть разница между помощью и самопожертвованием. Между поддержкой и позволением сесть себе на шею. Мы можем помочь им. Но не ценой нашей собственной жизни, нашего брака, нашего дома. Мы можем дать им удочку, но не обязаны ловить для них рыбу до конца их дней.
Игорь посмотрел на меня. Долго, изучающе. В его взгляде промелькнуло что-то новое — уважение. Он видел перед собой не просто обиженную жену, а партнера, который мыслит трезво и стратегически, защищая их общее будущее.
Он снова взял телефон. Его пальцы на мгновение замерли над контактом «Мама». Потом он решительно нажал на кнопку вызова.
— Мама, — его голос был твердым и спокойным. Ни капли злорадства. Ни тени жалости. Только холодная, взрослая констатация факта. — Выслушай меня внимательно и не перебивай. Мы не пустим вас жить к себе. Никогда. Это наш дом, Анин и мой. И двери для вас здесь закрыты.
В трубке на том конце что-то булькнуло, послышался сдавленный всхлип, но Игорь не дал ей сказать ни слова.
— Но я не оставлю вас на улице. Я сейчас оплачу вам комнату в общежитии на один месяц. И переведу немного денег на еду и самое необходимое на первое время. Через месяц вы должны будете платить за себя сами. Мама, тебе пятьдесят три года. Свете — тридцать один. Вы взрослые, здоровые женщины. Ищите работу. Обе. Дальше — сами.
Он замолчал, слушая ответ. Видимо, там полился новый поток обвинений и проклятий, потому что лицо Игоря на миг исказилось от боли. Но он выдержал.
— Я все сказал. Деньги придут через пару минут. Прощай.
Он завершил вызов. А потом, после секундной паузы, открыл контакт, нажал «Заблокировать» и подтвердил действие. Он сделал это. Сам. Без моих уговоров и просьб.
Он отложил телефон и снова посмотрел на меня. Вся тяжесть мира, казалось, лежала на его плечах, но он стоял прямо.
В нашей чистой, тихой квартире, ставшей нашей крепостью, повисло молчание. Не гнетущее, а очищающее. Молчание после принятого, взвешенного и невероятно трудного решения.
Игорь протянул руку и накрыл мою ладонь. Его пальцы были холодными, но хватка — сильной.
— Спасибо, — сказал он просто, глядя мне прямо в глаза. — Спасибо, что открыла мне глаза.
Мы еще долго сидели так, молча. И в этом молчании было больше, чем в любых словах. Это было понимание, что сегодня мы не просто выгнали непрошеных гостей. Мы отстояли границы своей семьи. Мы выбрали свое будущее, а не чужое прошлое, пропитанное ложью и манипуляциями. Наш союз, пройдя через это испытание огнем, не треснул, а закалился, став только крепче. Мы сделали тяжелый, но единственно правильный выбор.