Примечание: напечатано на простой бумаге, не на хартии ведомства великого эйдософиарха, подписано вручную, не арифмосфрагисмой.
Резолюции Базилевса нет, но имеется его пометка: «Прочитано».
Верная слуга Вашего Величества шлёт множество поклонов своему господину и самодержцу!
Осмеливаюсь обеспокоить Ваше Величество странной и неуместной просьбой прочесть это длинное письмо, являющееся моим личным – не великого эйдософиарха, но человека, женщины – дополнением к недавнему моему официальному докладу о работе над проектом «Мнемозина».
Я отдаю себе отчёт в дерзости сего поступка и не ожидаю Вашего ответа на моё послание. Мною движет лишь потребность изложить всё перед Вами, как перед единственным, кто в своём величии и мудрости способен понять бремя этих мыслей, и тем самым обрести ясность для дальнейших действий.
Если содержание сей эпистолы окажется в Ваших глазах несовместимым с моим служением в качестве великого эйдософиарха, дайте знать, и я сделаю всё так, что мой уход послужит к вящему Вашему прославлению, не повредив мне. Ни одна фальшивая нота при этом не осквернит нашу симфонию.
Начав с поиска и устранения загадочных сбоев и аномалий в системе «Панмнемон», я достаточно быстро пришла к осознанию проблем времени.
Не стану скрывать, что на начальном этапе служения мною двигали в первую очередь любопытство и честолюбие. В этом нет ничего постыдного, миром во многом правят жажда познания и амбиции, и это далеко не худшие из его двигателей. Собрать и возглавить тагму, даже не так - киновию истинных мастеров, разработать и внедрить новые эйдософии, проверить в живом деле давние идеи и теории, свои и Кассиана, утереть нос грамматомеханикам Мира кокона и Серики (в угасающем Эль-Андалусе, гальванизируемом только кровавыми спазмами Иблисии, соперников у нас нет), прославить наши имена по всему миру…
Жажда знаний не оставила меня и сейчас, а вот у честолюбия моего оказались умеренные аппетиты. Оно насытилось лет за пять, а его финальный рывок связан даже не с эйдософиями, а с торжеством тенденций революции Гайи в мировой моде. Женщины неисправимы, да, я осмеливаюсь угадывать, что Вы сейчас улыбаетесь.
В работе моей стали появляться признаки рутины, которую я облекла в плащ долга. Долга лично перед Вами, перед Третьим Римом, перед его народом. Я брала и получала, пришло время отдавать. Прекрасно помню кажущийся уже таким далёким период всеобщего страха перед эйдософиями, едва не закончившегося появлением нового Неда Лудда. В период своей работы в области вселенского эха (тогда, до ромеизации предпочитали франкский термин «медиасфера») я жёсткими, даже жестокими мерами пресекала использование этих технологий во вред нашей аудитории.
Своим долгом я считала две задачи: поставить эйдософии на службу каждому из Ваших подданных и не допустить реализации мрачных пророчеств, на которые было так богато время франкских войн. Слишком много их я слышала и читала, слишком много бессонных ночей провела, обдумывая услышанное и прочитанное, ища противоядие - сей териак - от превращения плодов нашей работы в инструмент обмана и закрепощения.
В ходе работы над «Панмнемоном» через меня проходили эйдолоны документов самых разных эпох. Базилевс и автократор, пусть и не сразу, я осознала, что поражает меня в них: настоящий водопад сокращений, все эти ЦК, ЧК, СНК и ВХУТЕМАС... До этого в Третьем Риме никому не приходило в голову назвать царя «Госимп», а высший государственный орган – «Правсен». «Язык прогресса», - скажет кто-то. «Язык машины», - скажу я и добавлю: «Язык спешки».
За «товарищем Петровым» из «ЧК» уже не стоит человек, но функция, винтик в чудовищной машине. Убивает не Иван, конкретный грешник, убивает «ЧК». Решает не мудрый совет, но «СНК». «ВХУТЕМАС» - уже не Храм Искусства, но завод по массовому производству художников. Так человек прячется от ответственности за стеной букв. И это не закончилось с падением той власти, порождая всё новые и новые слова-обрубки. Они, как щит, скрывали от людей суровую реальность: эпидемии, войны, немощь бесчисленных наднациональных институтов – эти химер, мельниц, что без устали мололи пустоту, пока мир рушился.
В тот день я почти физически почувствовала, как кто-то или что-то уже давно понемногу откачивает, похищает наше время. А может, мы сами позволяем ему убегать – капля за каплей. Следом пришёл жгучий стыд за то, что я некогда высмеивала реформу Игоря Грамматика, нашего первого логофета учёности, рьяно искоренявшего казавшиеся мне в тот период честолюбия такими удобными и функциональными аббревиатуры. Извиниться перед ним было уже не в моей власти – подвижнический труд свёл Игоря в могилу за считанные годы. «Время есть. Время было. Время прошло». Он сделал первый шаг, силясь вернуть нам наше время, а я могу лишь положить цветы на его могилу и обратиться к Единой кафолической церкви в надежде, что это как-то поможет его всегда одинокой душе. За былую незрелость приходится тяжело платить – в моём случае невозможностью даже немного загладить свою вину.
Мир уже несколько веков так спешит, но куда? Случаев, когда спешка действительно оправдана, не так уж и много; далеко не каждый торопящийся в наши дни рвётся в схватку с врагом, спешит к одру умирающего или на свидание с возлюбленной. Куда чаще он бежит за призраком очередного титула, сиюминутной выгоды или просто боится остаться наедине с тишиной, которую несёт неспешное и неумолимое время. Уверена: участь белки в колесе недостойна человека.
Базилевс и автократор, не должна ли работа, начатая нами со дня Большой хартии, вернуть в итоге человеку похищенное у него (или упущенное им) время? То самое время, которое мы так легко продавали и обменивали, покуда не обнаружили, что даже любить должны вприпрыжку. С этой мыслью путь мой озарился не только холодным светом долга, но и живым огнём нового смысла.
Наверное, рассуждения мои дерзки, но Вы сами называли меня самой сложной, самой строптивой, но и самой интересной из синклитиков.
Посему закончу своё послание ещё одной дерзостью: полной искренностью. Видите, я настолько горделива и беспардонна, что избрала в качестве исповедника Вас.
До недавнего времени в работе моей был ещё один, скрытый смысл. Выслушивая истории мнемомахов, я понимала, как жажду встречи с одним из загадочных безликих, властелинов времени, пишущих мир пером из пепла. Я тоже хотела получить второй шанс.
И в минуты полного затмения рассудка я вынашивала план: обманом, имитировав аварию и смерть, навсегда вычеркнуть себя из числа сильных мира сего, утратить возможность влиять на всякие судьбы, помимо собственной, раствориться в людской массе, чтобы в этом небытии они, наконец, протянули мне руку.
И лишь недавно я поняла: я уже получила второй шанс, просто в ослеплении не замечала этого. Тогда я шепнула своим личным призракам, Кассиану и Дарье: покойтесь с миром, я не забуду вас, но и не потревожу.
Отныне сердце моё чисто.
Недостойная слуга Вашего величества Софья Одинцова
Комментарии
«Госимп», «Правсен» - от «Государь император», «Правительствующий сенат».
Териак – легендарное универсальное лекарство, излечивающее любые отравления.
Глоссарий Третьего Рима:
Арифмосфрагисма – электронно-цифровая подпись.
Грамматомеханики – программисты.
Киновия – монашеская община.
Логофет учёности – высшее должностное лицо Третьего Рима, отвечающее за образование и науку.
Серика – Китай.
Тагма – воинское подразделение.
Эйдолон – виртуальный образ документа.
Эйдософия – искусственный интеллект.
Август 2025 г.