Часть 3: Тайные тропы
Их мир сузился до ширины горной тропы. С того вечера у калитки жизнь Зухры обрела новый, тайный ритм. Днем она была примерной внучкой: помогала бабушке по хозяйству, ходила с дедом за водой к тому самому роднику, читала свой учебник по обществознанию, разложившись на расстеленном на полу курпаче. Но внутри у нее все звенело и пело в предвкушении вечера.
Как только солнце начинало клониться к зазубренным гребням гор, окрашивая небо в персиковые тона, она, сделав вид, что собирается на прогулку с Аидой и другими девушками, через пять минут уже бежала по знакомой, лишь ей одной известной тропинке на окраину аула. Там, в тени огромного орешника, ее уже ждал Мурад.
Эти встречи стали их личным, никому не принадлежащим миром. Миром, полным смеха, шепота и звенящей тишины, которая была красноречивее любых слов.
Он стал ее гидом по этому забытому богом уголку. Однажды он привел ее к водопаду, низвергавшемуся с двадцатиметровой высоты в изумрудную чашу озера. Грохот падающей воды был таким оглушительным, что заглушал все на свете — и голос разума, и далекий шум цивилизации. Они стояли рядом, и брызги оседали на их лицах мельчайшей, холодной росой. Он что-то кричал ей, но она не слышала, только видела, как шевелятся его губы, и понимала все без слов. В этот момент она чувствовала себя единственным человеком на планете.
В другой раз он повел ее к старой, полуразрушенной сторожевой башне, оставшейся от давних времен. Взбираться по шатким, выщербленным камням было страшновато, но его сильная, уверенная рука была всегда рядом. С вершины открывалась панорама, от которой перехватывало дыхание. Весь аул лежал внизу, как игрушечный: крошечные домики, лоскуты полей, извилистая лента реки. Он молча обнял ее за плечи, и она почувствовала, как что-то щелкнуло внутри, встало на свое место. Это было сильнее, чем просто влюбленность. Это было чувство принадлежности. Принадлежности к этому месту, к этим горам, к этому человеку.
Он дарил ей букеты из алых диких маков и нежных синих колокольчиков, которые росли на высокогорных лугах. «Они, как ты, — говорил он. — Нежные, но сильные. Могут прорасти сквозь камень».
Однажды вечером, сидя на мягкой, как ковер, траве и глядя, как заходящее солнце окрашивает снежные вершины в нереальный розовый цвет, Мурад указал рукой на один из склонов.
«Вот там, на том уступе, я начну строить дом. Осенью, после сенокоса. Там будет большая терраса, чтобы мы могли пить чай по утрам и смотреть на звезды по вечерам».
Он сказал «мы». Простое это слово прозвучало для Зухры как гром среди ясного неба. Она замерла, чувствуя, как по телу разливается то ли радость, то ли страх.
«Но я же… я же уеду, Мурад, — неуверенно прошептала она. — Учеба… Москва…»
Он повернулся к ней. Его лицо было серьезным. Он взял ее руку, и его шершавая, твердая ладонь накрыла ее тонкие пальцы, сжимая их с нежностью и силой одновременно.
«Расстояние — это ничто, если сердца вместе, — сказал он с горячностью, глядя ей прямо в глаза. — Я буду приезжать к тебе. В каждые твои каникулы ты будешь здесь. А потом… потом мы будем вместе всегда. Я никогда не оставлю тебя, Зухра. Никогда. Ты — моя судьба. Я это понял в первую же ночь. Поверь мне».
Его слова, его абсолютная, несокрушимая уверенность были похожи на прочную скалу, за которую можно ухватиться в бушующем море ее собственных сомнений и страхов. Ей было всего семнадцать, и он был ее первой любовью. Как можно не верить? Она позволила себе эту мечту. Она закрыла глаза и увидела себя — молодую юристку, приезжающую на каникулы в свой дом, на свой террасе, к своему мужу. Между двумя мирами. Это казалось возможным. Он делал это возможным.
Она поверила ему. Кивнула, и счастливая улыбка озарила ее лицо.
В одну из таких прогулок они возвращались домой, проходя мимо большого поля, где дедушка Шамиль с несколькими односельчанами косил сено. Старик, увидя их, выпрямился, оперся на косу и на мгновение замер, провожая их долгим, внимательным взглядом. В его глазах не было ни осуждения, ни гнева. Но была какая-то глубокая, бездонная печаль и понимание. Он что-то видел, что-то знал или предчувствовал, что было недоступно им, ослепленным своим счастьем. Он молча смотл им вслед, уважая их чувства, но уже скорбя о чем-то неминуемом.
---
Часть 4: Ночь на сеновале
Они зашли слишком далеко. В прямом смысле этого слова. Мурад повел ее смотреть развалины древнего селения, что находились высоко в горах. Дорога туда заняла больше времени, чем они предполагали, и когда они собрались обратно, небо на западе уже затянули тяжелые, свинцовые тучи.
«Надо спешить, — озабоченно сказал Мурад, вглядываясь в небо. — Гроза будет».
Но они не успели. Поначалу зарокотал гром, далекий и глухой. Потом налетел резкий, холодный ветер, закрутил пыль и сухие листья. Первые тяжелые капли упали на землю, оставив на серой пыли тропы темные пятна.
«Бежим туда!» — почти крикнул Мурад, указывая на одинокое строение, стоявшее на краю ближайшего луга.
Это был старый сеновал, сложенный из темных бревен, с покосившейся, но еще целой крышей. Они влетели внутрь, запыхавшиеся, как раз тогда, когда небо разверзлось и хлынул настоящий ливень, такой плотный, что за стеной воды скрылось все вокруг.
Внутри пахло пылью, сухими травами, медом и чем-то неуловимо животным. Дождь с яростью барабанил по железной крыше, создавая оглушительный, но в то же время уютный шум. Казалось, они остались одни во всем мире — в этом маленьком, душистом убежище, отрезанные от всех стеною воды. Они сели рядом на мягкое, упругое сено. От его плеча исходило тепло, которое она чувствовала даже сквозь ткань своей блузки.
Сначала они просто сидели и молчали, прислушиваясь к симфонии стихии. Потом он повернулся к ней. Его лицо в полумраке сарая казалось скульптурным, почти суровым. Он медленно, почти нерешительно, прикоснулся к ее щеке. Его пальцы были обжигающе горячими.
«Зухра…», — прошептал он, и ее имя на его устах звучало как заклинание.
Его поцелуй был не таким, как раньше — нежным и вопросительным. В нем была тревожная, отчаянная страсть, стремительность и требовательность. Она ответила ему, но внутри у нее все внезапно сжалось в холодный, тугой комок. Предчувствие.
Он привлек ее ближе, его руки скользили по ее спине, и поцелуи становились все более жадными. Потом его пальцы нашли пуговицы на ее блузке.
И тут инстинкт крикнул ей: «Стоп!»
«Нет, Мурад, подожди… — она попыталась мягко отодвинуться, ее голос дрожал. — Я не готова… Я не хочу…»
Ее ум лихорадочно заработал: родители, школа, ее будущее, позор, что скажут люди… Все это смешалось в один сплошной страх.
Но он не слушал. Вернее, он слышал, но его собственная страсть и желание были сильнее.
«Но мы же любим друг друга, — его голос был хриплым, прерывистым. — Это будет правильно. Ты же моя. Скоро ты уедешь… Я не могу отпустить тебя, не почувствовав, что ты действительно моя. Я хочу быть с тобой по-настоящему. Это докажет, что мы принадлежим друг другу. Навсегда».
Он не был груб. Он не рвал одежду и не кричал. Но он был неумолим. Его руки, сильные и настойчивые, продолжали свое. Он говорил, говорил, говорил… Говорил о любви, о вечности, о том, что они предназначены друг для друга. И ее слабые, робкие попытки сопротивления таяли под этим напором — и его слов, и ее собственных запутанных чувств к нему. Она любила его? Да. Боялась его потерять? Еще бы. И этот страх оказался сильнее страха перед последствиями.
Все произошло быстро. Была резкая, обжигающая боль, которую она сжала в комок и спрятала где-то глубоко внутри. Потом — странная отстраненность. Она лежала на сене и смотрела в темноту, на балки под крышей, по которой все так же яростно барабанил дождь. Она чувствовала тяжесть его тела, его прерывистое дыхание у своего уха, но казалось, что это происходит не с ней, а с кем-то другим.
Когда все закончилось, он еще какое-то время лежал рядом, гладя ее волосы.
«Теперь ты совсем моя, — прошептал он, и в его голосе звучало глубокое удовлетворение. — Я никогда тебя не предам. Никто и ничто нас не разлучит. Я поклялся в этом перед Богом и этими горами. Ты слышишь?»
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ком стоял в горле.
Дождь почти прекратился, превратившись в редкое дождивание. Они молча, не глядя друг на друга, оделись и вышли наружу. Воздух был свежим и промозглым. Весь обратный путь до дома они шли в гнетущем молчании. У калитки он наклонился и поцеловал ее в лоб.
«Спи спокойно, моя судьба», — сказал он и растворился в ночи.
Зухра зашла в дом. Было тихо, бабушка с дедушкой уже спали. Она заперлась в ванной, включила свет и подошла к зеркалу. Из запотевшего стекла на нее смотрело бледное, незнакомое лицо с огромными испуганными глазами. Она вглядывалась в свое отражение, пытаясь найти в нем ту самую, вчерашнюю Зухру, которая мечтала о юрфаке и боялась опоздать домой после десяти. Но та девушка исчезла. На ее месте была другая — повзрослевшая, испуганная, с чужой, тяжелой тайной в глазах. Она провела пальцем по стеклу, стирая конденсат, но чужая девушка в зеркале не исчезла.
А в это время Мурад, возвращаясь к своему дому, столкнулся со своим старым приятелем, Асланом. Тот, ухмыляясь, с ноткой зависти и одобрения в голосе, спросил:
«Ну что, столичную покорил? Видел, как вы вместе бежали до сеновала».
Мурад вместо ответа лишь уверенно улыбнулся, запрокинув голову. И в этой улыбке, освещенной луной, которая пробилась сквозь рваные тучи, была не столько любовь или нежность, сколько удовлетворение охотника, наконец-то добившегося своего долгожданного трофея.