Кофемашина гудела надсадно, словно жаловалась на свою судьбу. Ольга постучала по её блестящему боку пальцем. «И ты туда же, — пробормотала она, — все в этом доме чем-то недовольны». Утро было серым, промозглым, и даже яркий свет на кухне не спасал от ощущения, будто мир накрыли мокрой тряпкой. Она сделала два больших капучино: один себе, в любимую чашку с трещинкой у ручки, второй — Стасу, в идеально белую, которую он сам выбрал. Её чашка была старой подругой, его — просто посудой. В этом, пожалуй, и заключалась вся разница между ними.
Пять лет. Целых пять лет она начинала утро именно так. Подъём в шесть, душ, кофе, быстрый бутерброд для себя и сервировка полноценного завтрака для него. Стас был художником. Или, по крайней мере, так себя называл. Его «мастерская» занимала самую светлую комнату в квартире, пахла льняным маслом и несбывшимися надеждами. Последние три года он писал одну и ту же картину: туманный пейзаж с одинокой лодкой. Лодка никуда не плыла. Она просто была. Как и сам Стас.
Ольга поставила чашку на поднос, добавила круассан, купленный вчера по дороге с работы в дорогой пекарне. Она работала главным финансовым аналитиком в крупной строительной компании. Её работа состояла из цифр, отчётов, графиков и ответственности. Её жизнь вне работы состояла из Стаса. Она не жаловалась. Ей нравилось заботиться о нём, нравилось верить, что она создаёт условия для гения, которому просто нужно немного времени, чтобы мир его заметил. Подруга Лена крутила пальцем у виска. «Оля, он не гений, он альфонс. Просто слово красивое подобрал — "творец"». Ольга обижалась и не разговаривала с Леной по нескольку недель.
Она вошла в спальню. Стас уже не спал. Он сидел на краю кровати, одетый в джинсы и футболку, и смотрел в одну точку. Не в окно, не на неё. Просто в пространство.
— Доброе утро, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Кофе будешь?
Он медленно повернул голову. В его глазах не было привычной сонной нежности или ленивой ласки. Там была сталь. Холодная, чужая.
— Буду, — ответил он ровным, безжизненным голосом.
Ольга поставила поднос на прикроватный столик. Что-то было не так. Воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым, его было трудно вдыхать. Она присела рядом, хотела обнять его за плечи, но почувствовала, как он напрягся, и отдёрнула руку.
— Что-то случилось? Ты какой-то… сам не свой.
Стас взял чашку, но пить не стал. Просто держал её в руках, словно грея ладони.
— Нам надо поговорить, Оля.
Сердце ухнуло куда-то вниз, в район желудка, и замерло там холодным комком. «Нам надо поговорить» — это всегда начало конца. Она знала это по фильмам, по рассказам подруг. Но никогда не думала, что услышит это в своей спальне, в семь утра во вторник.
— Я слушаю, — сказала она, стараясь сохранить остатки самообладания.
— Я так больше не могу, — начал он, глядя на свои руки. — Эта неопределённость… это всё. Оно меня убивает. Я не чувствую себя мужчиной. Я не чувствую себя… живым.
— Стас, но я же всё делаю для тебя! — вырвалось у неё. — Я работаю, я обеспечиваю нам быт, чтобы ты мог спокойно творить. Мы же договаривались.
— Вот именно! — он резко поднял на неё глаза, и она отшатнулась от злости, плескавшейся в них. — Ты! Ты всё делаешь! А я кто? Приложение к твоей успешной жизни? Декорация? Я устал быть твоей комнатной собачкой, Оля!
— Но я… я ведь люблю тебя, — прошептала она. Слова казались глупыми и неуместными.
Он усмехнулся. Криво, зло. И эта усмешка перечеркнула все пять лет их жизни, все её завтраки, все его поцелуи, все ночи, когда они шептали друг другу глупости о вечности.
— Любовь? Не смеши меня. Это была удобная сделка. Тебе нужен был кто-то дома, чтобы не возвращаться в пустую квартиру, а мне… мне нужно было где-то жить.
Он поставил чашку на столик с таким стуком, что кофе выплеснулся на белоснежную салфетку, оставив уродливое коричневое пятно.
— Я встретил другую женщину. Она видит во мне мужчину, а не проект. И мы хотим быть вместе.
Ольга молчала. Она смотрела на это пятно от кофе и думала, что оно очень похоже на то, что сейчас происходит с её жизнью. Такая же внезапная, расплывающаяся грязь на чём-то, что казалось чистым.
— Понятно, — сказала она наконец. Голос был чужим, скрипучим. — Я… я съеду на выходных. Нужно будет найти квартиру…
Стас поднялся. Теперь он смотрел на неё сверху вниз, и в его позе было что-то новое — хозяйское, властное. То, чего она никогда в нём не видела.
— У тебя нет выходных. Эта квартира записана на мою маму, так что у тебя есть час на сборы.
Она подняла на него глаза, не веря своим ушам. Час. Шестьдесят минут, чтобы вычеркнуть пять лет жизни. Квартира. Да, она была записана на его мать, Тамару Павловну, которая жила в другом городе. Это было сделано «для удобства», «чтобы не возиться с бумагами». Стас тогда убедил её, что это чистая формальность. «Мы же семья, какая разница, на кого записаны стены, в которых мы живём?» — говорил он, целуя её в макушку.
— Стас, ты… ты серьёзно? — прошептала она.
— Более чем. Через час здесь будет Инга. Не думаю, что вам стоит встречаться.
Он вышел из спальни, не оглянувшись. Она слышала, как он прошёл на кухню, как открыл холодильник. Жизнь продолжалась. Просто её жизнь в этом доме только что закончилась.
Сначала было оцепенение. Ольга сидела на кровати, глядя на остывающий кофе, и не могла пошевелиться. Мозг отказывался принимать информацию. Он подсовывал ей картинки из прошлого: вот они со Стасом выбирают этот диван, смеются, спорят из-за цвета; вот она покупает эту кофемашину ему в подарок на день рождения; вот он вешает на стену её любимую репродукцию Моне. Каждый предмет в этой квартире был частью её истории. И теперь ей давали час, чтобы вырвать себя из этой истории с мясом.
Потом пришла ярость. Тупая, горячая волна, которая поднялась изнутри и заставила её вскочить. Час? Он дал ей час? Ей, которая оплачивала эту квартиру, покупала ему холсты и краски, кормила его, одевала, верила в его бездарную мазню!
Она влетела в его «мастерскую». На мольберте стоял тот самый туманный пейзаж. Лодка так и не сдвинулась с места. Ольга схватила банку с растворителем, которую покупала на прошлой неделе, и одним движением выплеснула её на холст. Краски потекли, смешиваясь в грязные ручьи. Туман превратился в грязное месиво, лодка утонула в нём без следа.
— Вот теперь картина закончена, — сказала она вслух. Дышать стало немного легче.
Она вернулась в спальню. Открыла шкаф. Его вещи висели вперемешку с её. Дорогие рубашки, которые она ему покупала. Кашемировый свитер. Её платья, его джинсы. Она начала сбрасывать его одежду на пол. Просто срывала с вешалок и швыряла. Рубашки, брюки, футболки. Пусть его Инга потом собирает.
Затем она достала чемодан. Старый, потрёпанный, с которым она когда-то приехала в этот город. Он стоял на антресолях, пыльный и забытый. Она начала кидать в него свои вещи. Не разбирая. Блузки, бельё, пара джинсов, свитер. Косметичка. Документы. Ноутбук — её кормилец, её оружие.
Руки дрожали, но действовали на автомате. Она не плакала. Слёзы застряли где-то в горле твёрдым, колючим комком. Взгляд упал на фотографию на тумбочке. Они со Стасом на море, год назад. Щурятся от солнца, счастливые, загорелые. Он обнимает её за плечи, она смеётся. Ложь. Всё было ложью. Она взяла рамку и положила её в чемодан стеклом вниз. Пусть разобьётся.
Из кухни доносились звуки. Стас гремел посудой. Он делал себе завтрак. Её круассан, наверное, ел. Эта бытовая простота происходящего ужасала больше всего. Для него это был просто новый день. Для неё — конец света.
Она застегнула чемодан. Получилось с трудом. Вытащила его в коридор. Обулась. Накинула пальто. Оставалось ещё двадцать минут из её часа. Она оглядела квартиру. Свою квартиру. Которую она создавала, в которую вкладывала деньги, душу, любовь. Теперь это было чужое, враждебное пространство.
Стас вышел из кухни. Он доел круассан и вытирал губы салфеткой.
— Уже всё? — спросил он так, будто она просто уходила на работу.
— Всё, — ответила Ольга. — Ключи оставить? Или ты уже замок сменил?
Он поморщился.
— Не язви. Оставь на тумбочке.
Она достала из сумки связку ключей, сняла с кольца ключ от квартиры и положила его на тумбочку в прихожей. Металлический звук удара о дерево показался ей оглушительным. Это был последний звук её прошлой жизни.
— Я могу забрать свои книги? И мамину вазу? Я приеду на днях.
— Не надо, — отрезал он. — Я сам всё соберу и отправлю тебе курьером. Просто напиши адрес.
Он не хотел её больше видеть. Не хотел лишних сцен. Хотел, чтобы она просто испарилась.
— Хорошо, — сказала она. — Адреса у меня пока нет. Я позвоню.
Она повернулась к двери. Рука легла на холодную ручку.
— Оля, — позвал он.
Она замерла, но не обернулась.
— Что?
— Ты не думай… я благодарен тебе за всё.
Это было хуже, чем удар. Благодарен. Как благодарят официанта за принесённый счёт. Она молча открыла дверь и вышла на лестничную площадку. Дверь за ней захлопнулась. Лязгнул замок.
Она стояла на площадке со своим чемоданом, в пальто, накинутом на домашнюю одежду, и не знала, куда идти. Семь сорок пять утра. Вторник. Мир жил своей обычной жизнью. За стенами соседи собирали детей в школу, кто-то смотрел утренние новости. А она стояла посреди руин.
Первым делом она позвонила Лене.
— Лен, привет. Это я.
— Олька? Что с голосом? Ты заболела?
— Нет. Хуже. Лен, он меня выгнал.
В трубке повисла тишина. Потом Лена сказала одно слово:
— Адрес.
Ольга назвала адрес, который пять лет считала своим домом.
— Стой там. Никуда не уходи. Я через пятнадцать минут буду.
Она села прямо на свой чемодан. Слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец-то хлынули. Она плакала беззвучно, уронив голову на руки. Плакала от обиды, от унижения, от боли, от собственного оглушительного одиночества.
Лена примчалась, как и обещала, через пятнадцать минут. Выскочила из своей маленькой красной машины, растрёпанная, без макияжа. Увидела Ольгу, сидящую на чемодане, и её лицо исказилось от гнева и сочувствия.
— Ах он… — Лена не договорила, только махнула рукой. — Вставай. Поехали ко мне.
Она помогла Ольге загрузить чемодан в багажник, усадила её на переднее сиденье, сунула в руки бутылку с водой.
— Пей.
Ольга сделала несколько глотков. Вода была холодной и безвкусной.
— Он сказал, у меня час, — сказала она, глядя в окно на проплывающие мимо дома.
— Час? — переспросила Лена, резко выворачивая руль. — Я ему эти холсты, знаешь, куда засуну? Вместе с его туманной лодкой! Ты на него в суд подашь. Ты его по миру пустишь.
— Не подам, — тихо ответила Ольга. — Квартира его матери. Формально я там никто. Он всё продумал.
Лена замолчала. Она вела машину, крепко сжав руль. В её маленькой, уютной квартире пахло кофе и корицей. Она усадила Ольгу на кухне, поставила перед ней чашку с горячим чаем, положила в тарелку сырники.
— Ешь.
Ольга смотрела на еду, но аппетита не было.
— Лен, я такая дура. Ты же мне говорила. Все мне говорили. А я…
— Хватит, — оборвала её Лена. — Самобичеванием займёшься позже. Сейчас план действий. Первое: ты живёшь у меня. Столько, сколько нужно. Второе: сегодня берёшь на работе отгул. Звони прямо сейчас. Третье: мы будем искать тебе квартиру. Четвёртое… четвёртое — это вечером, с бутылкой вина. А сейчас звони начальнику.
Ольга достала телефон. На экране было несколько пропущенных от Стаса. Она молча занесла его номер в чёрный список. Потом набрала номер своего начальника, Андрея Викторовича. Объяснила, что по семейным обстоятельствам сегодня не сможет выйти. Он, на удивление, вошёл в положение, не задавая лишних вопросов.
Весь день они с Леной провели за ноутбуком, просматривая сайты с объявлениями об аренде. Ольга смотрела на фотографии чужих квартир, и ей казалось, что она никогда больше не сможет назвать какое-то место домом. Всё было безликим, казённым.
— Вот, смотри, — Лена ткнула пальцем в экран. — Однушка, недалеко от твоей работы. Ремонт, конечно, «бабушкин», но чисто. И хозяйка, пишут, адекватная. Позвоним?
Ольга кивнула.
Хозяйку звали Клавдия Петровна. У неё был низкий, прокуренный голос и манера говорить так, будто она отдаёт приказы.
— Смотреть когда? Давайте сегодня. В семь вечера. Без животных. Без маленьких детей. Платёжеспособная? Паспорт российский? Отлично. Жду.
Вечером они поехали на просмотр. Квартира действительно была со старым ремонтом: ковры на стенах, полированная «стенка», диван, покрытый выцветшим пледом. Но было чисто и пахло чем-то домашним — кажется, пирогами.
Клавдия Петровна оказалась невысокой, полной женщиной лет семидесяти с пронзительными, очень умными глазами. Она оглядела Ольгу с ног до головы.
— Что, муж выгнал? — спросила она без обиняков.
Ольга вздрогнула и кивнула.
— Бывает, — хмыкнула Клавдия Петровна. — Мой меня тоже когда-то выставил. С двумя детьми. Ничего, прорвались. Квартира вот. Скромно, но жить можно. Соседи тихие. Тараканов нет, я их сама лично морила. Берёте?
— Беру, — твёрдо сказала Ольга.
Она подписала договор, отдала залог и плату за первый месяц — благо, деньги у неё всегда были, её «подушка безопасности», о которой Стас даже не догадывался. Клавдия Петровна протянула ей ключи.
— Живи, дочка. И голову выше. Мужики приходят и уходят, а мы, бабы, остаёмся. И становимся только крепче.
Возвращаясь к Лене, Ольга сжимала в кармане ключи. Они были лёгкими, но казались ей самой большой тяжестью и одновременно самой большой ценностью в мире. Это были ключи от её новой жизни.
Переезд был быстрым и тихим. Лена помогла перевезти чемодан и купить самое необходимое: постельное бельё, полотенца, посуду. Когда они зашли в пустую квартиру, Ольга почувствовала не отчаяние, а странное облегчение. Тишина. Здесь не было запаха масляных красок. Не было чужого недовольства. Была только она.
Первую ночь она почти не спала. Лежала на новом, ещё пахнущем фабрикой матрасе и смотрела в потолок, на котором плясали тени от уличных фонарей. Она прокручивала в голове последние пять лет. Были ли они ошибкой? Наверное. Но она не жалела. Она получила опыт. Болезненный, страшный, но свой. Она поняла, что растворяться в другом человеке — это путь в никуда. Что любовь не должна превращаться в обслуживание.
На следующий день она пошла на работу. Коллеги смотрели с сочувствием, но вопросов не задавали. Андрей Викторович вызвал её к себе в кабинет.
— Ольга Сергеевна, я всё понимаю. Если вам нужен отпуск, можем оформить.
— Спасибо, Андрей Викторович, не нужно, — ответила она. — Работа — это единственное, что сейчас держит меня на плаву.
И это была правда. Цифры, отчёты, графики — всё это было понятным, логичным миром, в отличие от мира человеческих отношений. Она с головой ушла в работу. Задерживалась допоздна, брала на себя самые сложные проекты. Она не убегала от боли, она её трансформировала в энергию.
Через две недели под дверью её съёмной квартиры появилась коробка. Курьер принёс. Внутри были её книги, мамина ваза, пара фотографий и несколько её вещей, которые она забыла в спешке. Стас сдержал слово. На дне коробки лежал маленький листок, вырванный из блокнота. «Прости, если сможешь», — было написано его размашистым, артистичным почерком.
Ольга скомкала записку и выбросила в мусорное ведро. Прощать его она не собиралась. Не из-за злости. Просто он стал ей безразличен. Как персонаж из прочитанной книги.
Она расставила книги на полке, поставила вазу на подоконник. Купила в неё букет простых ромашек. Квартира потихоньку оживала, наполнялась её вещами, её запахами. По выходным она гуляла в парке, ходила в кино одна. И с удивлением обнаружила, что ей не скучно. Ей хорошо. Спокойно.
Однажды вечером, возвращаясь с работы, она зашла в цветочный магазин и купила маленький горшочек с геранью. Ярко-красной, упрямой. Поставила его на кухне. Клавдия Петровна, зашедшая за квартплатой, одобрительно кивнула.
— Правильно. Герань — она нечисть отгоняет. И мужиков плохих тоже.
Они посмеялись.
Прошло несколько месяцев. Ольга похудела, в глазах появился блеск. Она сделала новую стрижку. Купила себе яркое пальто, о котором давно мечтала, но Стас говорил, что оно «слишком вызывающее».
Как-то раз зазвонил телефон. Номер был незнакомый. Она ответила.
— Оля? Это я, Стас.
Её сердце даже не дрогнуло.
— Я просил не звонить мне, — сказала она ровно.
— Я знаю, прости. У меня дело. Понимаешь, я тут… в общем, мне нужна твоя помощь. Финансовая. Совсем немного. Инга… у неё свои сложности. А у меня проект горит, нужны материалы.
Ольга молчала, слушая его сбивчивый, жалкий лепет. Тот самый «творец», «гений», который устал быть комнатным пёсиком, теперь просил денег у той, кого вышвырнул на улицу.
— Я тебе отдам. Честно. Как только картину продам.
— Какую? Ту, с лодкой? — спросила она с ледяным спокойствием.
Он замялся.
— Ну… да. Я новую начал. Почти такую же.
Ольга подошла к окну. На подоконнике цвела её герань. Яркая, живая, полная сил.
— Стас, — сказала она, и в её голосе не было ни злости, ни обиды. Только безмерная усталость и окончательная точка. — Адрес ближайшего центра занятости тебе подсказать? Там, говорят, неплохие вакансии для разнорабочих. Всего доброго.
Она нажала на отбой и занесла и этот номер в чёрный список.
Она заварила себе чай. Не на автомате. Не для кого-то. А для себя. Села на кухне, у окна. За окном шёл снег, первый в этом году. Он ложился на город, укрывая его чистым, белым покрывалом. И Ольга вдруг почувствовала, что и в её душе что-то обновилось, очистилось. Прошлое было похоронено под этим снегом. А впереди была целая жизнь. Её собственная. И она впервые за много лет была к ней готова.