Рената опоздала на работу впервые за семь лет. Не то чтобы это кого-то волновало — в реставрационной мастерской Политехнического музея она обычно появлялась раньше всех и уходила последней, так что начальство давно махнуло рукой на её график. Но сама она переживала, словно школьница, проспавшая контрольную. Всё из-за проклятого троллейбуса номер четыре, который сломался аккурат на Садовом кольце.
— Ренатка, ты что, с похмелья? — встретил её в дверях Витька-механик, вечно веселый парень с золотыми руками и языком без костей. — На тебе лица нет!
— Ага, с двух похмелий, — огрызнулась она, стягивая промокшее от мартовского снега пальто. — Лучше скажи, привезли?
— А то! — Витька театрально отступил в сторону. — Полюбуйся, какая красота!
На её рабочем столе, застеленном зеленым сукном, покоился массивный деревянный футляр красного дерева. Рената почувствовала, как сердце забилось чаще — точь-в-точь как в детстве перед новогодней ёлкой. Астрономические часы Бреге, о которых она читала только в специальной литературе! Легенда часового искусства, созданная в 1847 году для графа Шереметева.
Она осторожно открыла футляр. Часы лежали в бархатном ложе, как спящая красавица в хрустальном гробу. Корпус из позолоченной бронзы, циферблат слоновой кости с арабскими цифрами, стрелки в форме змеиных голов. По периметру — зодиакальный круг и фазы луны. Механизм молчал много лет — по документам, с довоенного времени.
— Из запасников достали, — пояснил Витька, заглядывая ей через плечо. — Говорят, к майской выставке хотят отреставрировать. «Время и космос» называется, или как-то так.
Рената кивнула, не отрывая взгляда от часов. В горле встал комок восторга пополам с профессиональным азартом. Вот это работа! Не то что бесконечные будильники «Слава» и настенные ходики, которыми её обычно загружали.
Следующие три дня она провела, изучая механизм. Фотографировала каждую деталь, составляла схемы, сверялась с архивными чертежами. Часы оказались ещё сложнее, чем она предполагала — помимо основного механизма, там был астрономический модуль, показывающий положение планет, и музыкальная шкатулка, которая должна была играть мелодию каждые три часа.
На четвертую ночь случилось странное.
Рената задержалась в мастерской — хотела закончить чертеж анкерного механизма. В музее после семи вечера становилось по-особенному тихо, только изредка скрипели половицы под ногами сторожа дяди Миши. Она любила эти часы одиночества, когда можно было полностью погрузиться в работу.
Тик.
Она подняла голову от лупы. Показалось?
Тик. Тик.
Нет, не показалось. Звук шел от часов Бреге. Но это невозможно — она же сама три дня назад убедилась, что главная пружина полностью спущена, а половина деталей требует чистки и смазки.
Рената встала, подошла к столу. Часы лежали неподвижно, стрелки замерли на без четверти двенадцать. И всё же...
Тик. Тик. Тик.
Звук был едва различим, но отчетливый, размеренный. Словно призрачное эхо былого времени. Она наклонилась ближе, поднесла ухо к корпусу. Тиканье стало громче, но механизм по-прежнему не двигался.
— Чертовщина какая-то, — пробормотала Рената и тут же одернула себя. Ну что за глупости! Наверняка это акустический эффект — звук от других часов в мастерской как-то особенно резонирует в корпусе.
Но других работающих часов в мастерской не было.
На следующий день она рассказала Витьке. Тот только посмеялся: — Ренатка, ты переработала. Домой иди пораньше, а то начнешь ещё с часами разговаривать.
Но ночью тиканье повторилось. И следующей ночью тоже. Рената даже принесла портативный магнитофон «Электроника» — записала. На пленке звук получился глухой, далекий, но несомненный.
Через неделю, разбирая механизм для чистки, она наткнулась на аномалию. Крошечная латунная пластинка, не больше ногтя мизинца, была припаяна к внутренней стороне корпуса. На всех чертежах её не было. Более того, способ крепления выдавал руку другого мастера — почерк был иной, не фабричный.
Рената достала увеличительное стекло покрупнее и принялась изучать пластинку. На ней были выгравированы какие-то точки — не царапины, а именно аккуратные, выверенные точки, расположенные группами. Сердце екнуло — она узнала этот узор. Шрифт Брайля!
— Витька! — крикнула она, не отрывая глаз от находки. — Витька, иди сюда, живо!
— Чего случилось? — механик появился в дверях с бутербродом в руке. — Ты чего орешь, как потерпевшая?
— Смотри! — Рената ткнула пальцем в пластинку. — Это же Брайль! Текст для слепых!
Витька присвистнул: — Ничего себе. А что написано?
— Не знаю пока. Нужно расшифровать. У нас где-то был справочник...
Следующие два часа они провели, переводя точки в буквы. Текст оказался коротким: «Ищи там, где время останавливается. И.М.»
— И.М. — инициалы? — предположил Витька.
Рената уже листала папку с документами. Вот! Акт приемки на реставрацию от 1937 года. Часы тогда чинил мастер Игнатий Морозов. А вот и приписка мелким почерком: «Мастер Морозов — инвалид по зрению с 1920 года».
— Слепой часовщик, — выдохнула Рената. — Представляешь? Слепой человек чинил такой сложный механизм!
— И что-то в нём спрятал, — добавил Витька. — «Где время останавливается»... Это где?
Рената задумалась. Потом её осенило: — Стопорный механизм! Рычаг, который останавливает ход часов!
Она осторожно нажала на рычаг остановки хода, потом попробовала его провернуть. Ничего. Потянула на себя — есть! Рычаг с тихим щелчком выдвинулся на сантиметр, открывая крошечную полость в корпусе. Внутри лежал свернутый в трубочку листок.
Руки дрожали, когда она разворачивала пожелтевшую бумагу. Текст был набит на печатной машинке, но с характерными ошибками — видимо, Морозов печатал вслепую.
«Пишу это послание в надежде, что когда-нибудь правда восторжествует. Меня зовут Игнатий Морозов, я потерял зрение на германской войне, но Господь наградил меня другим даром — я слышу и чувствую то, что недоступно зрячим.
В январе 1937 года я стал невольным свидетелем преступления. Меня вызвали чинить напольные часы в квартиру на Арбате, дом 15. Хозяин, Пётр Аркадьевич Волынский, ушёл по делам, оставив меня одного. Я работал в гостиной, когда услышал голоса из кабинета. Говорили двое — женщина и мужчина. Женщина плакала, умоляла отдать ей какие-то бумаги. Мужчина отказывался, говорил, что это его страховка.
Потом раздался глухой удар, звук падающего тела, потом ещё удар — металлом по металлу. Я замер, боясь пошевелиться. Мужчина вышел из кабинета, прошёл мимо меня — я узнал его по голосу, по запаху табака и одеколона. Это был не Волынский. Это был его сосед, Михаил Семёнович Берг, следователь из НКВД. Он сказал мне продолжать работу и ушёл.
Через час вернулся хозяин. Крик его я не забуду никогда. В кабинете лежала его жена, Елена Волынская, с проломленной головой. Рядом валялся бронзовый подсвечник из кабинета хозяина — убийца специально выбрал вещь Петра Аркадьевича, чтобы бросить подозрение на него.
Волынского арестовали в тот же день. На суде Берг дал показания, что видел, как тот угрожал жене. Меня даже не вызвали — какой толк от показаний слепого? Волынского расстреляли через три месяца.
Я знаю, Берг убил Елену из-за писем, которые могли его скомпрометировать. Он был её любовником, пока она не узнала о его доносах. Эти письма, если они сохранились, должны быть в его квартире, в тайнике за книжным шкафом — я слышал, как он открывал его, там особый звук.
Простите старого слепца за трусость. Я не смог тогда, но, может быть, эти часы когда-нибудь заговорят за меня. И.М. Март 1937»
Рената и Витька молчали, глядя друг на друга. Наконец Витька прочистил горло: — Вот это да. А Берг-то, наверное, давно того...
— Необязательно, — медленно сказала Рената. — Ему в тридцать седьмом могло быть лет тридцать. Сейчас... семьдесят восемь. Вполне может быть жив.
— И что ты собираешься делать?
Рената прикусила губу. Внутри боролись осторожность и возмущение. Осторожность нашёптывала, что не стоит ворошить прошлое, особенно такое. Но возмущение кричало громче — где-то может жить убийца, спокойно доживающий свой век.
— Для начала проверю адрес. Арбат, 15 — это же рядом совсем.