Все главы здесь
Глава 32
Настя, уходя все дальше от Кати, почувствовала странную смесь тревоги и облегчения, и тихо, не спеша, пошла по деревенской тропинке к хате бабки Устиньи.
Та ее уже ждала с гусем в корзине. Увидев девушку, она захлопотала и не удержалась от вопросов:
— Ну как он тама? Живой? Степка ить! — спросила с тревогой в голосе.
Настя кивнула:
— Живой. Усе ладно с им будеть, бабка Устинья.
— От и ладно! От и ладно! — бабка обрадовалась, перекрестилась, Настя вслед за ней.
— Знашь чевой, бабка моя и Дашина родныя сестры быля? Аль не казала Дарья? Да токма моя старше была на двадцать годов ажнать! О как!
Настя удивилась:
— Как енто?
— А вот так енто! Мою бабусю прабабка у пятнадцать годов сродила. А Дашину — ажна чрез двадцать годов. Не давал Бог дитенка-то более. А потома у село какой-то старец пришел, дал ей чевой-то пожевать — и понесла она. Люди потома шепталиси, што от яво девка родиласи. От старца! Ня знай. Да токма мамка одна единыя была у их. Енто точно. Родныя оне! Даша мене родныя. От так. Ну ты чевой уши-то развесила? — вдруг прикрикнула Устинья. — Иди, милмоя, иди. Надоть деду твоему гуся-то. Иди, иди.
Настя встрепенулась, поблагодарила бабку и пошла. Да только та вдруг окликнула Настю:
— Слышь-ко!
Настя обернулась.
— И опять старец нама помогат. Спаси и сохрани яво, Господи, деда твоева.
Старуха снова перекрестилась широко и поклонилась Насте троекратно.
Девушка засмущалась и рванула к хате. На обратном пути она решила не идти мимо хаты Катерины и свернула в проулок, опасаясь заплутать.
Но дорожка неожиданно привела к большой полноводной реке.
Настя остановилась, пораженная красотой весеннего половодья. Река, широкая и вольная, текла неторопливо, тяжело перекатывая серую воду, в которой мелькали осколки ледяного крошива — оно было словно тусклое стекло, что неохотно сдавалось теплу.
У самого берега вода шумела тише, шептала, плескала подтаявшими льдинками, а посередине река гудела низко, глубоко, будто дышала грудью земли.
На дальнем берегу чернели ивы, ветви их склонились к воде, и казалось, что сама весна осторожно касается их рукой.
А это еще один рассказ про деревенскую знахарку ⬇️⬇️⬇️
В воздухе стоял запах сырой земли и талого снега, где-то перекликались вороны, а за поворотом слышался ровный гул — будто вся река двигалась к новому времени, к теплу, к жизни.
Настя стояла долго, забыв про гуся, которого держала в руках, хотя он был не легкий, не в силах оторваться от этой первозданной силы.
Все в ней, и в душе, и в теле, откликалось на этот звук воды, на это дыхание весны, как будто и ее жизнь сейчас, как река, начинает новый разлив.
Очнувшись, Настя пошла вдоль берега — узкой тропой, где еще хлюпала под ногами талая жижа и под каждым шагом отзывался тихий, упрямый звук пробуждающейся земли.
Солнце выкатилось из-за облака и скользнуло по воде, и вдруг вся река вспыхнула серебром — ослепительно, нежно, будто сама жизнь улыбнулась ей на прощанье.
Она шла медленно, держала подол, чтобы не запачкать в грязи, и думала о дороге — о том дне, который неминуемо приближался — день отъезда.
Все было будто бы ясно: надо уходить, идти за дедом, к их новому углу, где ждут тишина и лес, Митрофан и Мишаня.
Но где-то глубоко внутри жило другое — тихое, робкое чувство, похожее на весенний ручеек, что пробился сквозь лед и сам не верит, что может течь.
Она не могла назвать его любовью — да разве знает человек, когда это слово впервые приходит в сердце? Но стоило ей вспомнить, как Степан, бледный, с осунувшимся лицом, смотрел на нее с благодарностью, с теплом — и сердце начинало биться иначе.
Настя вздохнула. Ветер пах талой водой, речным илом, старой корягой, и где-то далеко закричала утка, будто позвала ее туда, за горизонт.
— Что ж, видно, так Бог управил, — тихо сказала она сама себе. — Как река идеть, не спрошая куда… так и мене таперича идтить.
Она перекрестилась, глянула еще раз на серебристую гладь и пошла быстрее.
— Слышь-ко! — вдруг кто-то окликнул ее и будто окончательно вывел из раздумий.
Настя обернулась: чуть поодаль, на пригорке, стоял старик.
Мал ростом, сухонький, как вяленый, весь какой-то перекрученный временем, с клюкой в руке, борода жидкая, серебристая, усы свисают по обе стороны рта. Глаза — живые, добрые, в уголках лучиками морщинок, а рот беззубый, но улыбчивый. На плечах потертый зипун, подбитый овчиной, на голове шапка набекрень, точно так и родился — с ухмылкой.
— Слышь, девонька… — протянул он, ковыляя ближе, опираясь на клюку, — не ты ить та, што при деду ходишь, што Степку лечить?
— Я, — ответила Настя, чуть насторожившись, но не грубо.
— Ох, так слава Богу, — вздохнул старик, перекрестился, — ишо вчерась хотел идтить до Дашкиной хаты, да ноги не слушалиси.
Он опустился на пень у дороги, покряхтел, вытянул ногу:
— Колена мои, колена… Будто кто каленым железом водить. Ни вздремнути, ни присести! Ужо и святых усех поминал, да толку чутка нету. Мабуть, твой старик глянеть да мазю какую мене дасть?
Настя мягко улыбнулась:
— Глянеть, а то ж, деда! Он усем добрым людям помогат.
Старик вскинул на нее глаза благодарные, как у ребенка, и закивал:
— Эх, дай Бог вама здравия, девонька. А то живу, а радости нет, токма клюка да хворь со мной дружать. Скажи деду, старый Мирон придеть. С поклоном придеть, с просьбой, а не с дурным.
Он поднялся, клюкой оттолкнулся, пошел медленно, по-стариковски, будто ветер его нес — то согнет, то выпрямит.
…Вернувшись домой, Настя заметила движение во дворе. Дед Тихон, стоявший возле двери, кивнул Степану:
— Ну что, санок, таперича можно выйти, но без спешки, на шаг осторожный.
Степан, слегка опершись на руку деда, медленно вышел, осторожно ступая по земле. Солнышко еще не успело разогреть двор, и весенняя сырость слегка охлаждала кожу, но дыхание стало ровным, а силы возвращались. Настя стояла у плетня, глядя на него с тихой радостью и облегчением — наконец-то снова на ногах, хотя еще слаб.
Федор, отец Степана, наблюдал из угла, глаза его сияли гордостью и благодарностью:
— Вот и встал, живой, живой… Благодарю, Господи…
Дед Тихон, склонившись к Степану, тихо говорил:
— Ишть во двор выбралси. Помнишь, осторожно, никуда торопитьси не надобно. И шаг за шагом — тело ишо не крепко.
Степан кивнул, а Настя, пряча радость, молча присоединилась к наблюдению. Ее сердце слегка успокоилось: теперь все шло верным путем, и впереди еще много дней, когда он будет возвращаться к полному здоровью.
Каждый шаг давался Степе тяжело, нога еще поднималась с усилием, руки инстинктивно искали опору. Настя чуть приподнялась на носках, чтобы видеть его лучше.
Дед Тихон шел рядом, плечо подал под ладонь Степана, мягко поддерживая, а другой рукой проверял ровность шага:
— Вот так, так и иди. Ни спешки. Во двор — как к родной реке. Круг за кругом, шаг за шагом. Тело сил набирает.
Степан кивнул, глаза его блестели, дыхание ровное, но еще прерывистое. Каждое движение — маленькая победа. Федор стоял в тени хаты, не сводя глаз, руки сжаты, но улыбка на лице не сходила.
Дед Тихон, заметив Настю, кивнул ей:
— Видишь, унуча? Сила есть, усе верно идеть. Ты ж рядом была — вот и держал его свет твой. А таперича — гляди, сам идеть учитьси, тело к жизни вернетси.
Степан сделал еще несколько шагов, уже с меньшей опорой на дедово плечо, чуть увернее. Настя вдохнула полной грудью, а ее плечи расслабились — он действительно идет, и каждое движение уже не боль, а жизнь.
Сквозь легкую весеннюю мглу слышался птичий щебет, ветер шуршал в ветках, а в сердце Насти зародилось тихое, но уверенное чувство: все будет хорошо, все вернется на свои места.
Дед Тихон следил за каждым движением, тихо подбадривал:
— Вот так, паря! Так и держиси. Руки ровно, ноги смелее, дыханье ровнае.
И действительно, казалось, весь двор ожил: весенний воздух, влажная земля, теплые солнечные лучи, щебет птиц — все вокруг наполнялось светом. А Степан, шаг за шагом, с каждым движением обретал силу, уверенность, желание жить.
Татьяна Алимова