Сижу я, значит, вечером, телевизор побулькивает, вязание в руках. И опять этот вой… Доносится с улицы, такой тоскливый, душераздирающий. Не просто собачий вой, а будто крик о помощи. Человеческий почти.
Терпели мы, терпели, да терпение-то и лопнуло. Как-то утром в подъезде собрались — шум, гам. Сергей Петрович, наш председатель, красный от злости, топает ногой:
‐ Всё! Я вызываю отлов! Сегодня же! Мой Мурзик из-за этого горлопана вторую неделю плохо ест!
А соседка Ольга, молодая еще, с грудным ребенком на руках, в слезы:
- Я не сплю уже неделю! Что мне с малышом-то делать? Он тоже из-за меня на взводе весь, плачет! Я уже и уши ватой закладываю, всё равно слышно!
Тут я не выдержала. Отложила свои спицы, вышла на середину лестничной площадки. Все ко мне повернулись.
- Ну, погодите вы с отловом-то, — говорю. — Вы не животных ловить, а головой думать должны. Не от хорошей жизни зверь голосит. Дайте-ка я посмотрю на него поближе.
Сергей Петрович фыркнул:
- К волку к этому собралась поближе! Он тебя, Катя, не поймет, он тебя съест!
- А я, — отвечаю, — не волком его звать буду, а тушенкой. Уж кто кого съест — это еще посмотреть надо.
В общем, вечером того же дня взяла я большую миску, положила туда хорошего тушеного мяса, что сама готовила, и вышла во двор. Стою, смотрю. Он в дальнем углу, под кустом сидит, весь в себя съежившийся, рыжий такой, худющей.
- Иди, милок, — ласково так говорю. — Иди, покушай, голубчик. Видно же, что мучаешься ты.
Он на меня смотрит умными-умными глазами, не двигается. Видит — миска в руках. Поджал хвост, сделал шаг, другой. Потом медленно, острожно, подошел. Пахнет от него болезнью и тоской. Наклонился к еде, начал жадно есть, а сам… сам стонет. Не рычит, а именно стонет, по-человечьи. Горлом.
Сердце у меня екнуло. Господи, думаю, да он же не злой, он больной!
Присела я рядом на корточки, разговариваю с ним тихонько:
- Ну что ты, бедолага, что с тобой приключилось? Кто тебя так?
Он ел, а я при свете фонарика с телефона разглядывала его. Шерсть сбитая, в колтунах. И вот, когда он поднял голову, чтобы глотнуть, я увидела. Прямо на шее, в самом низу, где глотка, — страшный, старый нарыв. А из него, будто сережка кривая, торчит что-то металлическое, ржавое. Присмотрелась — да это же гвоздь! Обычный строительный гвоздь, толстый. Он вонзился и застрял, а рана вокруг заросла, но гноится, не заживает.
У меня аж дыхание перехватило. Да как же он есть-то мог? Каждый глоток — это же адская боль! Каждый лай или вой — это тот самый гвоздь, впивающийся в живое мясо.
- Так вот в чем дело-то, — прошептала я ему. — Вот ты о чем кричал нам всем каждую ночь. Ты не выл, ты звал на помощь. Просил, чтобы кто-то прекратил эту пытку.
На следующее утро я пошла по квартирам. Не просить, нет. Показывать. Взяла свой старый телефон, открыла фотку этого гвоздя крупным планом.
Первым к Сергею Петровичу зашла. Он дверь открыл, хмурый такой.
- Ну что, Катерина, посмотрела на своего волка?
Я молча протянула ему телефон.Он посмотрел, брови на лоб полезли, покраснел сразу. - - Это…это что? — выдавил он.
- А это, Сергей Петрович, — говорю, — причина воя. Это гвоздь. В горле. Месяц, а может, и год. Вот он о чем нам с тобой каждую ночь кричал.
Он молча отошел, вернулся с пачкой денег.
- На врача, — говорит хрипло. — Скажи… скажи ему, что Мурзик… что Мурзик простил.
Потом к Ольге. Показала фото. Она аж рукой вскрикнула, к ребенку прижалась.
- Боже мой…А я… я на него злилась… — и заплакала.
Обошла почти всех. И знаете, что самое удивительное? Никто не отказал. Ни слова упрека. Собрали мы сумму на операцию за пару часов.
Когда ветеринар этот гвоздь вынул… Он же его даже не выдергивал, аккуратно так, инструментом специальным вывинчивал. А пес лежал на столе, доверчивый такой, только скулил тихонько. А когда все закончилось, он вздохнул. Такой глубокий-глубокий вздох облегчения, будто груз с плеч сбросил. И уснул прямо там.
Теперь он у меня живет. Зову его Гвоздик. И по ночам в нашем подъезде тихо. Так тихо, что слышно, как мой Гвоздик во сне лапками перебирает, наверное, зайцев ловит. А Сергей Петрович теперь ему самые дорогие косточки приносит. И Ольгин малыш, когда учится ходить, за его шерстку держится. Вот так одна беда на всех нас и подружила. И научила слушать. Не просто слышать шум, а вслушиваться. Потому что за любым воем может скрываться чья-то тихая мольба о помощи.
***
Большое спасибо за прочтение! Пожалуйста, поставьте лайк и подпишитесь на наш канал, чтобы не пропустить новые истории! Любви и добра! 🐾
Читайте ещё на канале: