Соленый воздух еще не до конца выветрился из волос, а на коже, казалось, все еще остался тонкий слой морской соли. Три недели пролетели как один день. Мы с женой Леной и нашим шестилетним сыном Пашкой возвращались домой, в нашу Москву, отдохнувшие, загорелые и счастливые. В чемоданах лежали дурацкие сувениры, магнитики на холодильник, ракушки, которые сын с упоением собирал на берегу. В телефоне хранились сотни фотографий: вот Пашка впервые увидел море и испугался, вот Лена смеется, зарывшись в горячий песок, вот мы все вместе строим неуклюжий замок из песка. Это был наш первый полноценный отпуск за три года, и я чувствовал себя так, словно сбросил с плеч тяжеленный мешок с камнями. Впереди ждала работа, привычная рутина, но сейчас, в такси, везущем нас из аэропорта в наш родной район, я ощущал только умиротворение и тихую радость. Радость возвращения домой.
Дом — это было мое главное слово. Наша двухкомнатная квартира, не новая, в обычном панельном доме, но своя. Выстраданная, заработанная. Я помню, как мы с Леной, тогда еще совсем молодые, без гроша в кармане, но с горящими глазами, рисовали на салфетке в кафе план нашей будущей жизни, и в центре этого плана всегда была она — наша крепость, наша собственная квартира. Мы отказывали себе во всем. Я брал подработки, ночами сидел за чертежами, Лена экономила на всем, на чем только можно. И вот, восемь лет назад, мы ее купили. Убитую, требующую капитального ремонта, но нашу. Я до сих пор помню запах старых обоев и пыли, когда мы впервые вошли в нее как хозяева. Помню, как мы сами, своими руками, сдирали эти обои, как красили стены, как Лена оттирала вековую грязь с паркета. Каждая царапина на этом паркете была мне знакома. На косяке в детской были отметки, как рос Пашка. Вот ему годик, вот три, а вот последняя, сделанная прямо перед отпуском, — сто двадцать два сантиметра.
Такси остановилось у нашего подъезда. Знакомый скрип двери, запах, который ни с чем не спутаешь — смесь борща из квартиры на втором этаже и сырости из подвала. Мы поднялись на свой четвертый этаж, Пашка бежал впереди, звеня ключами от почтового ящика. Я достал свою связку. Привычное движение, вставляю ключ в замок… и он не входит. Просто не лезет в скважину до конца. Я попробовал еще раз. Потом перевернул. Ничего. Лена удивленно посмотрела на меня. «Может, заел? Попробуй посильнее». Я попробовал. Ключ упирался во что-то твердое. Внутри заворочался холодный, неприятный комок тревоги. Может, замок сломался? Соседи что-то делали и повредили? Я нажал на звонок. Тишина. Нажал еще раз, дольше. И тут за дверью послышались шаги. Неторопливые, шаркающие. Не наши шаги. Дверь открылась.
На пороге стояла Тамара Петровна, моя теща. Выглядела она странно. Суетливая, с бегающими глазами, в домашнем халате. Она жила в другом конце города, и ее появление здесь, в нашей квартире, было совершенно неожиданным. «Мама? А ты что тут делаешь?» — Лена тоже была в полном недоумении. Теща как-то нервно улыбнулась, обняла дочь, погладила Пашку по голове. «Проходите, проходите, что же вы на пороге стоите». Мы вошли. И я замер. Это была не наша квартира. То есть стены были те же, планировка та же, но все внутри было чужим. Нашей мебели не было. Стоял какой-то казенный диван, чужой стол. На стенах, где висели наши семейные фотографии, остались лишь светлые прямоугольники на выцветших обоях. Запах был другой. Пахло краской и чужими людьми.
Я ничего не понимал. Голова гудела, словно пчелиный улей. Ограбили? Но почему тогда здесь теща? И почему она так спокойна? Лена тоже стояла бледная, как полотно, и смотрела то на меня, то на мать. Пашка, не чувствуя напряжения, радостно побежал в свою комнату, но остановился на пороге. Там тоже все было пустым. Стояла только старая кровать, которую мы давно хотели выкинуть на дачу. «Ба, а где мои игрушки?» — спросил он растерянно.
И вот тогда Тамара Петровна, тяжело вздохнув, как будто сообщала нам о чем-то неприятном, но неизбежном, вроде повышения цен на гречку, произнесла ту самую фразу. Она посмотрела не на меня, а на свою дочь, Лену, и сказала это будничным, почти извиняющимся тоном: «Мы продали вашу квартиру, пока вы были в отпуске. Деньги нужны были на свадьбу дочери».
Воздуха не хватило. Я схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Дочери? Какой дочери? У нее одна дочь — Лена, моя жена. И тут до меня дошло. Катя. Младшая сестра Лены. У нее через месяц должна была быть свадьба. Я слышал об этом, но не придавал значения. Ну, свадьба и свадьба. Мы даже подарок еще не успели купить.
Теща продолжала говорить, и ее слова вливались в мой мозг, как густой, ядовитый сироп. Оказалось, что жених у Кати из очень «статусной» семьи. И свадьбу нужно было сделать «не хуже, чем у людей». Ресторан в центре Москвы, платье от известного дизайнера, сотни гостей, свадебное путешествие на Мальдивы. А денег у них не было. Катин жених, хоть и из хорошей семьи, сам пока ничего не заработал, а его родители, видимо, не спешили оплачивать все прихоти невесты. И Тамара Петровна, чтобы ее доченька «не ударила в грязь лицом», решила проблему. Просто и гениально. Она нашла самого очевидного спонсора — меня.
Мой мозг отчаянно пытался найти логическую ошибку. Как? Как можно продать чужую квартиру? Я собственник. Единственный. И тут мой взгляд упал на Лену. Она стояла, опустив голову, и молча плакала. Она все знала. И я вспомнил. За неделю до отъезда она принесла мне кипу бумаг. Сказала, что нужно подписать доверенность на ее имя, на всякий случай. Мало ли, трубу прорвет или еще что, чтобы она могла от моего имени вызвать службы, решить вопросы с управляющей компанией, пока мы в отпуске. Я тогда еще удивился, зачем такие сложности, но был весь в мыслях о море, о предстоящем отдыхе. Я подписал, не читая. Просто махнул рукой и подписал. Это была генеральная доверенность. С правом продажи. Я сам, своими руками, отдал им ключ от своей жизни.
Тамара Петровна, видя мое состояние, засуетилась еще больше. «Ну что ты так смотришь, зятек? Не на улице же мы вас оставили! Вон, поживете пока у меня. У меня трешка, места всем хватит. А Катеньке помочь надо было! Это же раз в жизни бывает, свадьба! Она так мечтала! Ты же не враг своей семье, правильно? Мы же одна семья! Все для детей делаем».
Одна семья. Эти слова резанули по ушам больнее всего. Семья, которая вышвырнула меня и моего сына из собственного дома. Я посмотрел на Лену. Она подняла на меня глаза, полные слез. «Прости, — прошептала она. — Мама сказала, что другого выхода нет. Что мы потом все решим, что-нибудь придумаем. Катя так плакала…».
Следующие несколько дней прошли как в тумане. Мы переехали к теще. Наши вещи, которые они милостиво не выкинули, а свалили в кучу на даче, пришлось перевозить в ее квартиру. Я спал на старом диване в проходной комнате, Пашка — с Леной в ее бывшей детской. Каждый вечер Тамара Петровна и Катя, сияющая от счастья, обсуждали детали предстоящего торжества. Выбирали цвет салфеток, пробовали торты, спорили о рассадке гостей. Они делали это при мне. Они обсуждали, как потратить мои деньги, деньги, которые я заработал своим горбом, деньги, которые были моей квартирой, моими стенами, моей жизнью. Они не чувствовали ни вины, ни стыда. В их картине мира все было правильно. Старшая, обеспеченная сестра помогла младшей, несчастной. А я… а я просто муж старшей сестры, ресурс, который можно и нужно использовать во благо семьи.
Лена ходит как тень. Она пытается со мной говорить, плачет, говорит, что любит меня и Пашку, что ее мама просто «такой человек, с напором», и она не смогла ей отказать. Она просит меня «войти в положение» и «не рубить с плеча». Она говорит, что мы молодые, еще заработаем. А я смотрю на нее и не узнаю. Не вижу ту девушку, с которой мы вместе клеили обои и мечтали о будущем. Я вижу предателя. Человека, который выбрал не меня, не нашего сына, а прихоти своей сестры и волю матери.
Я ходил к юристу. Он сказал, что дело почти безнадежное. Доверенность я подписал сам, добровольно. Сделку можно попытаться оспорить, но это годы судов, огромные деньги на адвокатов и мизерные шансы на успех. Покупатели — добросовестные приобретатели. К ним претензий быть не может. Можно подать заявление о мошенничестве. На жену и тещу. Посадить их. Лишить моего сына матери и бабушки. Разрушить все до основания, выжечь все напалмом. Юрист посмотрел на меня с сочувствием и сказал, что это мой выбор.
И вот я сижу на кухне у тещи, в три часа ночи, и пью холодный чай. В соседней комнате спит мой сын, который каждый день спрашивает, когда мы вернемся домой. За стеной спит моя жена, которая меня предала. А в другой комнате спит моя теща, которая разрушила мою жизнь и считает себя героиней. Я в ловушке. Любое мое действие приведет к катастрофе. Если я промолчу — я смирюсь с тем, что меня растоптали, и буду жить дальше с этими людьми, потеряв себя и свое достоинство. Если я начну войну — я уничтожу остатки своей семьи, нанесу страшную травму сыну и, возможно, сломаю жизнь всем, включая себя. Я смотрю в темное окно и не вижу никакого выхода. Просто сплошная, вязкая, беспросветная тьма.
Что бы вы сделали на моем месте? Есть ли вообще из этой ситуации правильный выход, или любой путь ведет в пропасть?
Читайте также: