первая часть
— Если Голиковы пожалуются в Министерство, там никто разбираться не будет, знаете же, а потом попробуйте найти хорошее место с той характеристикой, которую вам по увольнению предоставят.
— Не за меня вы трясётесь, — закатила глаза Мухина, — а за бюджет школы и свою собственную репутацию. А о других учениках вы подумали? Почему остальные должны страдать из-за постоянных срывов уроков, из-за издевательств этого великовозрастного домашнего тиранчика? Или думаете, мне в сорок с лишним лет приятно выслушивать оскорбления насчёт веса, стиля в одежде и прочих нюансов моей личной жизни?
— Как преподаватель, Елизавета Николаевна, вы должны… — начала завуч.
— Вот именно, — не дала ей договорить Мухина. — Я преподаватель, учитель. Единственная моя обязанность — объяснять детям свой предмет, прививать им любовь к родной речи и литературе, а разбираться с быдлом — это ваше дело и дело классного руководителя.
— Да как вы смеете! — взвизгнула Ариадна.
— А как вы смеете! — с вызовом отзеркалила вопрос Лизка. — Или считаете, что раз выше меня по должности, то и избраны богом? Так вот, я такого отношения к себе не потерплю. Знаете, мне терять нечего. Уже давно всё достало. Только ваших придирок и нравоучений ещё не хватало.
— Вы мне угрожаете? — опешила завуч.
— Вам? А вы кто, чтобы вам угрожать, Ариадна Карловна? Конечно, я могла бы вас припугнуть прокурорской проверкой, — для вас не секрет, что мои связи позволяют, — но руки марать не хочу, копаться во всём этом гнилье. Нет, я всё проще сделаю: накажете себя сами. Мне придётся пойти наперекор своим педагогическим принципам, но моё терпение на пределе. Можете прямо сейчас искать нового учителя литературы для старших классов.
Мать стояла возле кухни, одной рукой держась за сердце, другой — за дверной косяк.
— Что значит уволилась?
Веко над левым глазом Аллы заметно дергалась, как бывало перед её истериками.
— То и значит, — усмехнулась Лизка, будто ничего не случилось, заливая кипятком чайный пакетик, заброшенный в кружку.
— Лизонька, так нельзя, — продолжала причитать мать. — На что ты жить будешь? Ладно, у меня пенсия с надбавками. А ты хоть знаешь, сколько у нас одна квартплата?
— Знаю, и очень хорошо, — отмахнулась Мухина. — Я обычно её и плачу, и не нужно истерик, мам, мы не в театре. Подумаешь, ушла из школы — не век же там сидеть. Сейчас две недели отработаю и на вольные хлеба, а с голоду не помрём. Между прочим, мой предмет востребованный, впереди ЕГЭ и поступления в вузы — репетиторы никому не помешают. Но сейчас, если честно, я хочу просто отдохнуть.
— Что значит отдохнуть? — удивилась Алла. — Тебе отпуска мало? Лизонька, ты подумала, что потом непросто будет устроиться?
— Да что ты заладила! — глаза Мухиной уже начали приобретать стальной оттенок. — Не тебе сегодня пришлось выслушивать тот поток брани, незаслуженный, угрозы, которыми меня облили с головы до ног какие-то неотесанные нувориши, считающие, что пачка денег решит любой вопрос. Кому-то, может, и заткнёт рот, но мне надоело молча терпеть. Против детей ничего не имею — их одних жалко, бросаю прямо перед экзаменами, но дала всё, что могла. Теперь не придётся слушать шипение Ариадны и её приспешников, которых эта змея собрала достаточно. На месте директрисы я бы уже либо разогнала этот гадюшник, либо ушла сама. Я больше так не могу.
После развода я всё ещё прихожу в себя, мне нужно внутреннюю гармонию обрести, а тут… Я всё решила, мама. Ты меня не переубедишь.
— Допустим, — всё же села на стул пожилая актриса. — Но ты же не будешь просто сиднем дома сидеть? Что-то же нужно делать.
— Может, мне просто нужно полежать, — засмеялась Лизка. — А вообще, я тут подумала, неплохо бы себя начать в форму приводить, а то уже ни одна юбка нормально не сидит, а брюки с трудом застёгиваются. Я уже не помню, когда в последний раз надевала нарядное платье.
— Мам, скажи, вот ты счастлива?
— Что за разговоры? — удивилась Алла, протягивая руку к Лизиной кружке с чаем.
— Так, ну-ка, опять за своё! Тебе сладкое нельзя, а я сахара много положила, — Мухина легонько стукнула мать по руке. — А, понятно, ты так меня с дома спровадить хочешь, чтобы некому было днём контролировать твой рацион. А я-то думаю, почему сахар так быстро уходит.
— Мама, почему ты совсем себя не бережёшь?
— А зачем? — закатила глаза Алла. — Вот ты спрашиваешь, счастлива ли я. А ведь я даже не знаю, что это такое — быть счастливой, если хорошо подумать. Не зря же говорят, не в деньгах счастье. Вроде мы с тобой не нуждаемся, всё есть, но я прямо чувствую — всё, что было дорого, растворилось во времени, а нового не будет никогда.
— А как же я? — язвительно усмехнулась Мухина.
— Ты не в счёт. Безусловную материнскую любовь ни отнять, ни растворить ничем. Но ты уже взрослая, сама давно мать, и я не могу с той же пылкостью чувствовать трепет и радость от твоих первых шагов и успехов. А сейчас ты меня всё чаще разочаровываешь: два брака развалились, внука почти не вижу, теперь ещё и уволиться решила.
— Мама, ты отвлеклась, — мягко перебила её Лизка. — Давай-ка о счастье, мне это важно. Что там у тебя во времени растворилось?
— Счастье, — медленно покачала головой Алла. — Была я счастлива, но теперь мне кажется, что всё это я себе придумала. Счастье должно быть состоянием постоянным, не ускользать от человека. А по факту получается, что кто-то сверху просто подразнил, а потом всё забрал обратно. Я была успешной актрисой, казалось, весь мир у моих ног. Это была смесь эйфории и величия: на спектакле пропускаешь через себя восторг зрителей, они несут цветы, рукоплещут… Да — тогда я была счастлива. Но всё прошло. Как только на лице появились морщины, на меня начали смотреть иначе, с каким-то презрением.
— Но ты до прошлого года играла, мам. С каким презрением? Ты заслуженная артистка!
— Тебя любят.
— Да, но тут больше уважения. Это дань почтения старухе, которая когда-то волновала сердца. Сейчас приходят только ради имени — чтобы пожалеть, попричитать: "Глянь, как она изменилась..." А вот то восхищение, та любовь, с которой на тебя смотрят на пике карьеры, — её ни с чем не сравнить.
— А отец... — после короткой паузы всё же решилась спросить Лизка. — С ним ты была счастлива?
— Вижу, что тебе действительно любопытно, — прищурилась мать. — Иначе бы ты не осмелилась задать этот вопрос. Впрочем, сейчас это всё неважно, а ненавидеть его до последнего вдоха было бы просто глупо. Да, Лиза, я очень любила Николая. Жаль, что на деле он просто заморочил мне голову, поматросил и бросил, воспользовавшись моей глупостью и наивностью. Но любить его мне это не мешало. Ты можешь сказать, что я была просто влюблённой дурочкой, у которой бушевали гормоны, но я поспорю. Уж мне, как никому, известно, что я чувствовала.
Это была самая чистая, самая светлая и глубокая любовь, и я ведь до сих пор его люблю, Лизка, хоть и не простила. А как мне прощать, если он даже не удосужился расстаться нормально — просто исчез, и всё.
— Может он умер, а ты всё страдала понапрасну? — предположила Мухина. — Несчастный случай или ещё что?
— Не знаю, — сморщила нос Алла. — Может, и умер. Но это никак не отменяет того, что моё счастье ушло — как песок сквозь пальцы или как всё уходит в забвение.
— А если бы он сейчас внезапно появился? — спросила Лизка, нервно прикусив губу. — Что бы ты сделала?
— Зачем? — насупилась мать. — Прогнала бы. Чего тут думать? Зачем ему старуха, а мне совершенно чужой человек, решивший вспомнить меня на склоне лет?
— Но ты же говоришь, любишь до сих пор... Я что-то тебя не понимаю.
— Люблю, всё верно. Но уже не его самого, а тот образ, что застыл в памяти. А кто он сейчас? Прошло больше сорока лет, дочка. За это время человек уже и тенью себя прошлого быть перестаёт. Нет, в нашем возрасте он может появиться только потому, что смертельно болен или предельно одинок. Больше помощи и утешения искать не у кого — кроме как у старой любовницы.
— Не нужен мне такой он, да и я уже совсем другая, мне не до романтики. А ты вообще почему всё это спрашиваешь?
— Да просто, — сказала Мухина, поворошив волосы на затылке. — Задумалась тут недавно: сколько ни пытаюсь, а найти своего счастья так и не могу. Мужики со мной не уживаются, даже зависимость Аркаши я считаю своей виной.
— Нет, твой Аркадий сам выбрал свой путь. Это ты его ещё вовремя с шеи сбросила.
— Да неважно, мам. Я вот о том, что вроде бы у меня взрослый сын, скоро уже бабушкой стану, наверное. Друзей полно, карьера. Сейчас уволилась — но это не конец карьеры, точно. Я здоровая, не старая, вполне привлекательная. Правда, жирноватая, но я несчастна, мам. Просто по-человечески несчастна. Нет во мне целостности. Чувствую, будто не свою жизнь живу, а будто пользуюсь чужим шаблоном, который то ли мал мне, то ли просто не подходит.
— Так ты поэтому решила уволиться? — уже заметно спокойнее спросила Алла, крепко сжимая ладонь дочери.
— Наверно, я не знаю, — покачала головой Лиза. — Мне просто нужно попытаться разобраться в себе, понять, чего я вообще хочу от этой жизни, потому что сегодняшний день мне доказал, что всё моё служение ради будущих поколений давно никому не нужно. Если раньше я действительно учила детей, то сейчас полдня бумажки заполняю да общаюсь то с неадекватными родителями, то с чокнутыми коллегами-интриганами, только и мечтающими выставить тебя в дурном свете.
— И с чего ты хочешь начать?
— Хотя бы с ежедневной зарядки. У нас такой лесопарк рядом, погода хорошая, всё же апрель. Не знаю, получится ли бегать, но хотя бы попытаться стоит. Я уже себе заказала спортивный костюм и кроссовки, завтра должны привезти.
— А знаешь... — Алла пошевелила бровями, будто разминала мышцы лица для спектакля. — Делай. Зря я так отреагировала. Порой мне кажется, что я уже совсем из ума выжила, а ведь обязана всегда и во всём поддерживать собственного ребёнка, сколько бы ему лет ни было.
— Для меня ты всегда маленькая девочка, Лиза, мой ангелочек.
продолжение