Лизка Мухина была полной, улыбчивой женщиной слегка за сорок. Торчащие во все стороны золотистые кудряшки, плотно окутывающие голову, делали её похожей на огромного купидона. Сходство дополняли круглые и широко распахнутые глаза цвета мартовского неба. Когда Лизка радовалась или мечтала, глаза становились ярко-голубыми с искорками огоньков.
А когда Мухина злилась, они тут же серели, превращаясь в покрытую инеем сталь. И сейчас Лизка злилась. Мрачно разглядывая в зеркале свое отражение, она то морщила лицо, то поворачивалась с одного боку на другой. Увы, от угла обзора картина лучше не становилась. «Ну и жирная же я», — недовольно подумала Мухина, захватывая пальцами одну из складок на правом боку. — Может, во времена Рубенса это считалось эталоном красоты, но в наши дни...
И когда это, интересно, я успела так располнеть? Я ведь даже сладкого не ем! — правильно говорят женщины на работе, это гормональный сбой на фоне стресса. Стрессом Мухина гордо называла собственное состояние после недавнего развода.
Инициатором расставания была сама Лизка. Она устала от бесконечных скандалов и нудных нотаций вечно пьяного Аркадия. Когда-то тот был вполне уважаемым человеком, руководил целым научным отделом, но после банкротства предприятия не нашёл в себе сил двигаться дальше. Аркадий, конечно, пытался устроиться на новую работу, но после очередного отказа на собеседовании, где его — 38-летнего специалиста с огромным опытом — робко называли возрастным, тут же сдавался и бодро отправлялся в супермаркет.
Излюбленным отделом Аркадия был винно-водочный, и вот сил на то, чтобы вливать в себя содержимое очередной бутылки с сорокоградусной отравой, у него было даже с избытком.
Так продолжалось почти пять лет. В конце концов силы иссякли и у Лизки, которая работала учителем литературы в старших классах, в одиночку тянула лямку, пытаясь хоть как-то обеспечить семью. Стоит добавить, что Аркадий был у Мухиной уже не первым мужем. В далёком прошлом остался статный красавец Евгений. Замуж за него Лизка выскочила ещё в институте, наслушавшись вдоволь серенад под балконом, жарких речей и пылких обещаний.
Результатом этого брака стал их общий сын Ванечка. Увы, долго отношения не продержались. Да, Лизка любила Евгения, к тому же мужчина всерьёз занимался своей многообещающей карьерой в прокуратуре, но одной любви для семейного счастья оказалось слишком мало.
Неплохо было бы добавить к этому взаимоуважение и понимание. Но молодые, горячие Лизка с Женей редко прислушивались друг к другу, всё время спорили — особенно по вопросам воспитания сына. Когда Мухина вышла из декрета, в горячее блюдо конфликтов добавился новый ингредиент — ревность.
Евгений был категоричен, даром что прокурор: головой он понимал, что жена любит только его, но сердце велело осыпать её дождём упрёков, подозрений и едких подколок. В конце концов, нежная психика Елизаветы Мухиной — всю юность рафинированно оберегаемая матерью-гимназисткой и педагогическим институтом — не выдержала.
Лизка серьёзно поговорила с мужем, чётко изложила все свои мысли, требования и жизненные приоритеты. Почти ничего из этого не совпало с мировоззрением Евгения, и супруги приняли разумное решение разойтись. Ванечка остался с матерью, но с отцом продолжал общаться. Им удавалось сочетать своеобразное "воспитание на два дома": по чётным дням сын жил с Лизкой и её матерью Аллой, а по нечётным перебирался к отцу. Благо — дома были соседними, никаких проблем не возникало.
Очень скоро Евгений снова женился. Лизка не была в обиде, она искренне желала счастья бывшему мужу и, поскольку была беззлобной по натуре, вскоре подружилась с Настасьей — новой женой своего бывшего. Ванечка обеих называл мамами, женщины часто ходили друг к другу в гости, советовались и по мелочам, и по более серьёзным вопросам.
Алла, мать Лизки, не могла понять этой дружбы. В её представлении Настасья была коварной разлучницей, а тот факт, что Евгений познакомился с ней аж через два года после развода, женщину интересовал мало.
Но Лизке было, по сути, всё равно на мнение матери. Она давно привыкла, что у той немного не всё дома. Когда-то Аллу считали одной из красивейших женщин города: актрисой, привлекавшей мужчин, но поклонники так и оставались ни с чем. Свято верившая в любовь юная артистка была холодна.
Растопить её сердце сумел приезжий инженер Коленька. Ах, как он был хорош собой! Иногда Алла запиралась у себя в комнате и доставала из тайника небольшую фотокарточку: улыбающийся Коленька обнимает за талию юную красавицу Аллу. Парень пробыл в городе всего два месяца, затем вернулся домой — закончилась практика. Больше Алла его не видела.
Зато ещё через семь месяцев она увидела уменьшенную копию незадачливого любовника. Младенец истошно кричал, вызывая у молодой матери стойкое отвращение. Золотистые кудряшки, огромные светлые глаза и лёгкая припухлость неотступно напоминали Коленьку, которого за эти месяцы Алла успела трижды полюбить и четырежды возненавидеть.
В итоге ненависть оказалась сильнее и осталась в её сердце на всю жизнь. Отца Лизка никогда не видела, даже на пресловутой карточке, которую мать прятала. На любые вопросы дочери та отвечала сухо и уклончиво, иногда закатывала театральную истерику с заламыванием рук и крокодильими слезами.
Годам к шести Лизка поняла, что у матери об отце лучше не спрашивать, а сверстникам отвечала просто: её папа — известный актёр, который не желает быть узнанным всяким сбродом. Звучало глупо и высокомерно, но зато не дразнили: все знали, что Алла работает в театре, а несколько раз даже снялась в кино, так что было похоже на правду.
Стоит отдать должное Алле — дочь она всё же любила. Первичное отвращение быстро сменилось океаном материнских чувств. Женщина буквально сдувала пылинки со своего сокровища. Маленькая Лизка ни в чём не нуждалась: дефицитные сладости, модные чехословацкие костюмчики, немецкие игрушки, джинсы, магнитофон — список можно продолжать бесконечно. Для ребёнка постперестроечной эпохи Мухина была эталоном.
Все хотели с ней дружить, часто ходили в гости, часто пользовались добротой девочки, но Лизке было наплевать. Она любила внимание, любила мать, любила своё детство. Повзрослев, Мухина стала часто в своих мыслях обвинять Аллу в том, что та так и не научила её быть самостоятельной. "Вечная девочка", — так называла себя Лизка, успевшая немало походить по психологам, мода на которых тогда только началась. Замужество ей казалось настоящим спасением.
Создавая семью, Лизка рассчитывала наконец повзрослеть, но её расчёты не оправдались. Развод казался каким-то игрушечным, как и брак. Мухина искренне не понимала, что делает не так она сама и что делают другие, что умудряются жить долго и счастливо.
Своего истинного счастья у Лизки так никогда и не было. Да, были деньги, были даже связи и достойная репутация, муж (хоть и бывший), здоровый ребёнок. Поэтому, когда в 32 года она встретила Аркадия, особо ни на что не надеялась. Разве что скрасить одиночество — ведь сын к тому времени уже жил преимущественно с отцом. Лизка с Женей сами так решили.
Евгения перевели в столицу, уж часто видеться с ребёнком он не мог, а Ванечка, уже почти подросток, нуждался в нормальном, стабильном образовании. Родители предложили ему выбор: с кем жить, а кто будет приезжать по выходным. По выходным оставалась мать. Лизка не страдала: она отлично понимала, что отец лучше воспитает сына, да и Настасью ценила, уверенная в её любви к пасынку. Так и решили.
С необычайным рвением Мухина стала устраивать свою жизнь заново, гонясь за призрачным счастьем, идеал которого встречала в любимых книгах. Аркадий на принца не походил, но был работящим, честным, заботливым. Иногда Лизке казалось, что она любит его, а он её, но трудности расставили всё по местам — выпивать Аркадий стал больше, чем любить.
Развелась Мухина без сожалений: опыт уже имелся, да и ничего стоящего за брак со вторым мужем не нажила. Сжалившись над Аркадием, она не выгнала его буквально на улицу, но и не держала. Сама же вернулась к матери. Только вот призрачное счастье всё больше растворялось: Лизка его уже едва ощущала — видела лишь свои расплывшиеся, слишком крупные и сорокалетние, даже с хвостиком, контуры.
— Елизавета Николаевна, постойте! — окликнула Мухину противная и вездесущая завуч Ариадна Карловна.
— Ну что ещё этой ведьме от меня нужно? — злобно подумала Лизка, и её глаза вмиг из голубых стали серыми.
Завуча не любила вся школа, где много лет работала Мухина, пытаясь привить детям любовь к литературе.
"Мало было концерта у директора — будто я виновата, что этот Голиков не обучаем. Не хочет учиться — а не не может! Конечно, как учитель я обязана увлечь, но у нас не гимназия, а обычная школа. И если 25 детей из класса и столько же в параллели спокойно усваивают курс, а один нет — тут нужен психолог, а не книжки".
Непедагогично, согласна… Такое за мою почти двадцатилетнюю карьеру впервые. И родители у Голикова такие же — непробиваемые. Сразу видно, откуда ноги растут у такого наплевательства: много денег, а мозгов нет, отдавайте в частную школу — пусть там с ним возятся.
— Что ещё?
Ариадна Карловна повернулась и прищурилась.
— Некрасиво так уходить из кабинета директора, — процедила уже начавшая стареть, но старательно молодящаяся женщина с густо накрашенными ресницами. Ариадне Карловне было около пятидесяти пяти, никто точно не знал, и весь её макияж, молодёжные костюмчики и слишком уж свободно распущенные по плечам волосы выглядели несколько нелепо.
К гротескному образу добавлялась привычка завуча совать нос туда, где её полномочия заканчивались.
— Мне кажется, я всё уже сказала, — усмехнулась Лизка. — Если родители Голикова считают иначе, пусть жалуются в министерство. Сейчас и так дефицит учителей: уйду — не моргну глазом. К чёрту ваши идеалистические призывы — сами преподавайте.
— Не будьте столь опрометчивы, Елизавета Николаевна, — чуть ли не по-змеиному прошипела Ариадна. — И не сгущайте краски относительно кадровой ситуации в работе. Увольняйтесь, не мне вас останавливать, но я вам, как коллега, помочь хочу.
продолжение