Валентина стояла на пороге родительского дома и судорожно считала до десяти. Восемь... девять... Внутри уже гремела посуда — мать накрывала на стол, как накрывают на поле боя: решительно, громко, с явным намерением выбить признание.
— Ну что встала, как памятник Ленину? Заходи! — донеслось из кухни. — Детей веди, сейчас блины остынут!
Павлик протиснулся первым, таща за собой сестёр. Одиннадцатилетний стратег, он уже научился растворяться в бабушкиной квартире так, чтобы его не привлекали к неудобным разговорам.
— Зина, не ори на дочку с порога! — пробасил из комнаты отец, но голос его звучал примирительно, почти обречённо. За тридцать семь лет брака он усвоил: когда Зинаида Олеговна затевает допрос, лучше отойти в сторону.
Валентина сбросила куртку, поправила волосы — жалкая попытка собрать себя по кусочкам — и шагнула в львиное логово, оно же родительская кухня.
— Мам, привет. Как дела?
— У меня-то? — Зинаида обернулась, вытирая руки о фартук. Взгляд острый, учительский, привычный находить фальшь в сочинениях и в душах. — Дела хорошие. А вот у тебя, дочка, судя по всему, не очень.
— Почему ты так решила?
— Потому что на себя не похожа. Исхудала. Синяки под глазами. И Григорий в третий раз не приехал, хотя настойчиво приглашала. К тебе приедем — его вечно дома нет. Что происходит, доча? Я что, д.ура и зря нагнетаю обстановку?
Валентина присела к столу, натянула улыбку — та сидела на лице, как парик на манекене: неубедительно.
— Он работает много. Командировки. Ты же знаешь, экспедиторы...
— Знаю, — отрезала мать. — Ещё знаю, что когда мужчина любит семью, он находит время. А твой будто в космос улетел.
— Мам, ну хватит. Дети же слышат.
Зинаида прищурилась, замерла с половником в руке. Пауза затянулась — натянутая струна перед срывом.
— Бабуль, а можно мне два блина сразу? — Маринка, шестилетняя, сползла со стула и потянулась к тарелке.
— Можно, солнышко. Садись. — Голос Зинаиды смягчился, но глаза не отпускали Валентину. — Только сначала руки помой.
Когда дети засели за столом, мать наклонилась к дочери и прошептала, как конспиратор перед взрывом:
— После ужина поговорим. Наедине.
У Валентины похолодело внутри. Она кивнула, зная: лавина начала движение. Остановить её уже невозможно.
Ужин прошёл в натянутой тишине. Дети болтали, отец изредка вставлял что-то про погоду и урожай, но Зинаида молчала. Молчание это было громче крика.
Когда посуда была убрана, а дети разбежались по комнатам, мать взяла Валентину за руку — крепко, без нежности — и утянула в спальню.
— Садись.
— Мам...
— Сядь, говорю!
Валентина опустилась на край кровати. Сердце колотилось так, будто внутри грудной клетки метался пойманный воробей.
— Где Григорий?
— Я же сказала...
— Не ври мне! — Зинаида шагнула ближе, и в её голосе прорезался металл. — Ты думаешь, я слепая? Думаешь, не вижу, как ты одна тянешь троих? Как на работу с утра, с работы — за продуктами, потом уроки, потом стирка? Где он, твой муж?!
Валентина открыла рот — и не смогла выдавить ни звука. Горло перехватило.
И тут дверь скрипнула. На пороге стоял Павлик с красными ушами.
— Баб, папа ушёл, когда Маринка в больницу попала. Давно уже.
Тишина рухнула в комнату, как обвал.
Зинаида медленно обернулась к внуку, потом к дочери. Лицо её исказилось — не гневом, а болью.
— Это правда? Так больше года уже прошло.
Валентина закрыла лицо руками и закивала. Плотина рухнула.
Настоящая правда
Валентина плакала так, как не плакала даже тогда, когда Григорий хлопнул дверью, оставив её одну с больной Маринкой и двумя перепуганными детьми. Тогда слёзы застряли где-то в горле, потому что некогда было — нужно было везти дочку к врачу, успокаивать сына, звонить на работу, выпрашивать отгул.
— Полтора года... — Зинаида опустилась рядом на кровать, словно подкошенная. — Полтора года ты мне врала?
— Я не врала! Я просто... не говорила.
— А это называется по-другому? — Голос матери дрожал. — Думала, сама справишься? Думала, вернётся?
— Думала! — Валентина подняла заплаканное лицо. — Думала, что это временно. Что он одумается. Что нельзя же вот так взять и бросить троих детей!
— Можно, — сухо произнесла Зинаида. — Видимо, можно.
Павлик всё ещё стоял в дверях, сжав кулаки. Глаза блестели — мальчик изо всех сил старался не разреветься.
— Иди к сёстрам, солнышко, — мягко сказала бабушка. — Мы сейчас с мамой поговорим.
Когда дверь закрылась, Зинаида выдохнула — долго, тяжело, как человек, поднявший непосильную ношу.
— Он хоть помогает? Деньги присылает?
— Нет.
— Звонит детям?
— Нет.
— Где живёт?
— Не знаю. Телефон сменил. На работу ходила — с работы уволился. Стыдно то как было. Как напроказившего ребенка искала.
Зинаида встала, прошлась по комнате. Учительская выправка вернулась — спина выпрямилась, челюсть сжалась.
— Значит, так. Завтра же подаём на розыск. И на алименты. За полтора года набежит приличная сумма.
— Мам, не надо...
— Как это — не надо?! — Мать развернулась, и в глазах её полыхнуло. — Ты думаешь, он имеет право сбежать и жить, как холостяк, пока ты вкалываешь за двоих?!
— Я не хочу ничего от него требовать, — Валентина вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Мне противно.
— А детям что? Им тоже противно есть и одеваться? — Зинаида присела рядом, взяла дочь за плечи. — Послушай меня. Ты всю жизнь была гордой. Как отец. Но гордость — это не когда терпишь и молчишь. Это когда умеешь постоять за себя.
Валентина смотрела в пол, в узор ковра, который помнила с детства. Сколько раз она сидела здесь, в этой комнате, и слушала материнские нотации? Но сейчас что-то было по-другому. Сейчас Зинаида не читала мораль. Сейчас она протягивала руку.
— Я боюсь, — тихо сказала Валентина. — Боюсь, что не справлюсь. Что детям будет хуже.
— Хуже? — Мать усмехнулась горько. — Хуже, чем сейчас? Когда ты загоняешь себя, как лошадь, а они видят, как мама еле на ногах стоит?
— Мам...
— Тише. — Зинаида обняла дочь, прижала к себе крепко, по-настоящему. Не так, как обнимала на праздниках — для галочки, для приличия. А так, как обнимают, когда другой опоры нет. — Ты не одна. Слышишь? Не одна.
Валентина уткнулась матери в плечо и наконец-то позволила себе вздохнуть. Впервые за полтора года — полной грудью.
А через неделю случилось то, чего никто не ждал.
Григорий объявился сам.
Позвонил в дверь вечером, когда Валентина укладывала детей. Стоял на пороге с виноватой улыбкой и пакетом конфет — жалкая попытка откупиться.
— Привет. Можно войти?
И Валентина поняла: история только начинается.
Когда падает маска
Валентина смотрела на Григория так, словно перед ней материализовался призрак. Выглядел хорошо — даже слишком. Новая куртка, модная стрижка. За версту от него несло дорогим одеколоном. Полтора года явно не измотали его так, как её.
— Что ты здесь делаешь?
— Нам надо поговорить. — Григорий протянул пакет с конфетами. — Про деньги. Про... всё.
— Сейчас неудобно. Дети ложатся.
— Мам, это папа? — Маринка выглянула из комнaty, глаза округлились.
Григорий шагнул вперёд, но Валентина преградила путь.
— Иди спать, солнышко. Сейчас.
Когда дверь в детскую закрылась, повисла тишина — тягучая, как смола.
— Я тут подумал, — начал Григорий, и голос его зазвучал примирительно, почти ласково. — Может, мы всё-таки попробуем ещё раз? Я понимаю, был неправ. Устал тогда, сорвался. Но ведь семья — это же святое...
Валентина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не от нежности. От ярости.
— Святое? — Она усмехнулась, и смех вышел неживым. — Полтора года ты не звонил детям. Ни копейки не прислал. А теперь пришёл со святостью?
— Валь, не заводись. Я же хочу уладить всё по-хорошему.
— По-хорошему? — Она шагнула ближе, и Григорий невольно отступил. — Или просто узнал, что я подала на алименты?
Его лицо дернулось. Попался.
— Кто тебе сказал такую глупость делать?
— Глупость? — Валентина засмеялась — коротко, зло. — Глупость — это верить, что ты вернёшься. Глупость — это оправдывать тебя перед детьми. Глупость — это я, последние полтора года!
— Не кричи, дети услышат.
— Пусть слышат! — Она не сдерживалась больше. — Пусть знают, какой у них отец!
Дверь в детскую приоткрылась. Павлик стоял на пороге — бледный, с сжатыми кулаками.
— Мам, не надо.
— Сынок...
— Не надо, — повторил мальчик тверже. — Мы и так всё знаем.
Григорий развёл руками, изобразил растерянность.
— Сын, папа хочет вернуться. Мы же семья...
— Нет, — отрезал Павлик. — Семья — это когда вместе. А ты сбежал.
Повисла тишина. Григорий открыл рот, закрыл. Маска заботливого отца поползла, обнажая раздражение.
— Ладно, — он достал телефон, ткнул в экран. — Значит, так. Раз ты хочешь алименты — получишь. Но сначала сделаем тест ДНК. На всех троих.
Валентина застыла. Кровь отхлынула от лица.
— Ты... что?
— А что? — Григорий усмехнулся, и в этой усмешке проступила вся его сущность. — Может, они и не мои вовсе. Кто знает, чем ты там занималась когда я в командировки уезжал.
Пощёчина прозвучала так громко, что Маринка заплакала в комнате. Валентина даже не поняла, как рука взлетела. Щека Григория вспыхнула красным пятном.
— Убирайся, — прошипела она. — Немедленно.
— Вали отсюда! — заорал Павлик, срываясь на визг. — Вали, и чтоб я тебя не видел!
Григорий попятился к двери, потирая щёку. В глазах плескалась злоба.
— Пожалеешь. Ни копейки от меня не получишь. Ни копейки!
Дверь хлопнула. Валентина опустилась на пол, прислонилась спиной к стене. Павлик подошел, сел рядом, положил голову ей на плечо.
— Мам, мы справимся. Правда?
Она обняла сына, зарылась лицом в его волосы.
— Справимся, солнышко. Обязательно справимся.
Но внутри всё дрожало. Тест ДНК. Унижение. Позор перед всеми.
Как она расскажет об этом матери?
Неожиданный поворот
Зинаида Олеговна слушала молча. Сидела за кухонным столом, руки сложены перед собой, лицо каменное. Валентина говорила, запинаясь, стыдясь каждого слова. Когда дошла до теста ДНК, голос сорвался.
— Он не верит, что дети его. Понимаешь? Унизил так, что... что я готова отказаться от всего. Пусть живёт, как хочет. Только бы не видеть его больше.
— Дети от него? — Мать подняла глаза — тяжёлые, требовательные.
— Конечно!
— Тогда чего ты боишься?
— Мам, ты не понимаешь... — Валентина сжала виски ладонями. — Это же позор. Весь город будет знать. Здесь же все друг у друга как на ладони. Шепотки за спиной. Жалость.
— И что? — Зинаида поднялась, подошла к дочери. — Позор — это когда врёшь. Позор — это когда прячешься. А когда борешься за своих детей — это достоинство.
— Но как я...
— А вот как. — Мать взяла Валентину за подбородок, заставила посмотреть в глаза. — Делаешь этот дурацкий тест. Доказываешь, что дети его. И получаешь алименты за каждый месяц, что он прятался. До последней копейки.
— А если он не заплатит?
— Заплатит. Через суд, через приставов, хоть через вычет из зарплаты. Закон на твоей стороне.
Валентина молчала. Внутри что-то ломалось — не больно, а облегченно. Словно сбрасывала панцирь, в котором задыхалась.
— Но это же унижение...
— Нет, — твёрдо сказала Зинаида. — Унижение — это терпеть и молчать. А ты будешь жить. И знаешь что ещё?
— Что?
— Пойдёшь учиться. Заочно. Второе высшее получишь. А потом и повышение по службе не за горами, зарплата вырастет. А дети — мы с отцом поможем. Вырастим вместе.
Валентина уставилась на мать, не веря.
— Ты серьёзно?
— А я когда-нибудь шутила про такое? — Зинаида улыбнулась — впервые за весь разговор. — Ты моя дочь. И я не дам тебя в обиду. Ни ему, ни жизни, ни самой себе.
Слезы покатились сами — но уже не от боли. От чего-то другого. Теплого.
— Спасибо, мам.
— Не благодари. — Зинаида обняла её — крепко, надёжно. — Просто живи. Для себя и для детей. И знаешь, что ещё?
— Что?
— Глядишь, и новые отношения на горизонте замаячат. Когда ты перестанешь цепляться за прошлое.
Валентина фыркнула сквозь слёзы.
— Мам, ну какие отношения? Я же с тремя детьми.
— И что? — Зинаида отстранилась, посмотрела строго. — Дети — это не приговор. Это жизнь. А нормальный мужчина это поймет.
Три месяца спустя Валентина стояла у окна аптеки и смотрела на осенний город. Тест ДНК пришёл — все трое детей Григория. Суд назначил алименты. Деньги начали поступать — через приставов, со скрипом, но поступать.
На столе лежало письмо из университета — зачислена на заочное отделение.
Павлик сдал контрольную на пятёрку. Маринка научилась читать. Младшая Лиза впервые сказала: "Мама, ты самая красивая".
И Валентина вдруг поняла: она справилась. Без Григория. Но не одна.
За спиной раздался голос коллеги:
— Валь, тут мужчина спрашивает про витамины. Сама подойдешь?
Валентина обернулась, улыбнулась.
— Конечно. Уже иду.
Жизнь продолжалась. И она была готова к ее продолжению.
Читайте также: Цвета, которые влюбят в осень (и тебя в зеркало!). Желаю Вам всегда оставаться стильными и красивыми. С любовью и заботой к вам. Подпишись, это временная ссылка в закрытый канал