(Продолжение. Все опубликованные главы здесь)
Странный сон приснился Упряму в этот тревожный вечер: будто стоит он на заднем дворе, в руке у него чудесный меч, а в голове бьется единственная мысль — крапиву порубить. Но будто бы рука не поднимается, и он, отступив, разорви-клинок в ножны вкладывает, смахивает со щеки невесть откуда взявшуюся слезу.
И будто бы расступается крапива, и выходит из нее красивая девушка. Бледная, но не болезненной бледностью, скорее сдержанно-взволнованной. В исподней рубахе белой — из крапивной, конечно же, ткани. Простоволосая, но с волосами темно-зелеными, все того же травяного цвета. Глаза чуть посветлее, большие, пронзительные.
— Что же не рубишь, храбрый воин? — спрашивает она, останавливаясь точно в том месте, где растут крайние стебли.
— Не могу, — говорит Упрям. — Нечестно это. Я ведь сам обещался…
— Только поэтому? Была бы это твоя магия — срубил бы?
— Н-нет, — через силу признается Упрям. — Привык я к тебе.
— А я тебя люблю, — проникновенно шепчет девушка, и ученику чародея вдруг делается страшно-страшно.
— Не надо меня любить, — поспешно заявляет он, пытаясь отступить, но натыкается на колодезный сруб.
Но не слушает его девушка, покидает заросли крапивы и приближается к нему.
— Ты меня создал, — говорит, — ты меня всему научил. Я ведь теперь сильная, Упрямушка, очень сильная. Все благодаря тебе…
Рвется Упрям назад, но не приходит ему в голову обогнуть колодец. И вот уже совсем близко девушка, уже положила жгуче-холодные пальцы ему на плечи, лицо приблизила… Травяным запахом веет от ее спутанных волос. И жарко ложится на щеку шепот:
— Я теперь люблю тебя. Меня Крапива зовут. Я сильная. Я боялась, что погубишь меня, а ты пожалел. Теперь люблю тебя. Теперь тебе верной буду… Сам же просил! — меняется вдруг у девушки голос.
* * *
— Я? — бормочет Упрям, губы отчего-то плохо слушаются. — Что за бред?..
А девушка уже не ласково за плечи держит, а трясет его, ровно грушу.
— Бред?! Сам же просил Ослуха поднять тебя на закате. Вот и просыпайся!
— А-а… верно-верно. — Упрям тряхнул головой, сбрасывая остатки сонливости, и сладко потянулся. — Спасибо, Лас.
— Не за что. С кем это ты целовался во сне?
Упрям подскочил как ужаленный.
— Я — целовался? Я ее не целовал!
— Ну, мне-то, наверное, виднее было, — засмеялся десятник. — Так кто же она?
— Неважно. Ты ее все равно не знаешь, пожалуй… Что посты, расставлены?
— Все на местах. — Шутливость исчезла из голоса Ласа. — Молодец ты, отрок, на ноги людей поставил. У меня тоже прошло. В общем, три человека у нас снаружи, двое в доме на среднем жилье, в соседних покоях. Я сейчас на боковую а в три пополуночи сменимся.
— Наверху никого? — уточнил Упрям.
— Нет, но мы окна ставнями закрыли, которые ты дал, — надежная вещь.
Куда надежнее! Ещё задолго до рождения Упряма Наум сделал их, оплетя деревом железную решетчатую основу, в качестве защиты от злобных духов Заледянского Севера, которые однажды напали на благодатную Твердь, пытаясь выморозить её жестокими зимами. Эти духи принимали вид огромных белых сов, так что ставни создавались с расчетом на сильные удары. А заговорены были не только от «отморозков», как называл их Наум, но и от многой другой нечисти — на всякий случай. Эти-то зимние ставни и велел навесить Упрям, отправляясь в кремль. Теперь башня была хорошо защищена. Можно спокойно работать…
Есть такой вечный славянский вопрос: за что хвататься? Уже копаясь в бумагах Наума, Упрям определил себе наипервейшей задачей хорошенько подготовиться к завтрашнему Смотру. А дальше — уже по возможности, смотря что попадется под руку.
Но первой находкой, как назло, стала та книга, по которой Наум собирался зачаровывать ножны для княжеского меча. Нужные места были подчеркнуты свинцовым карандашом: необходимые знаки, условия, заклинания — и захочешь, не ошибешься. Упрям, однако, поборол искушение немедля приняться за волшбу. Решил — значит решил: сначала Смотр, потом остальное.
Наум, невзирая на годы, отличался превосходной памятью, однако в наиболее важных вопросах предпочитал детально (скрупулезно, как он порой говаривал) заносить все на бумагу. Особенно если это касалось главнейшей обязанности — ярмарочного надзора. В его рукописях были отражены волшебные торги за много лет — настоящая летопись Дивнинской ярмарки.
Последние три года чародей брал с собой Упряма на Смотры — привыкай, ученик, осваивайся. Хотя уже ясно было, что Упрям не успеет получить должное образование до той поры, когда Бурезов полностью сменит Наума на посту дивнинского чародея, учебы это не отменяло. И Упрям был уверен, что соблюсти внешний обряд Смотра сумеет, даже в одиночку проведет его. Но этого мало! Чтобы от надзорного чародея был толк, необходимо знать каждого продавца, помнить все его свычаи и обычаи, разбираться в его приемах и уловках… Немыслимое дело для новичка. Но, по счастью, у Упряма был список Маруха.
Ярмарочные записи обнаружились в трех сундуках, запертых на ключ — волшебный, конечно. В прошлом году Наум изготовил второй для своего ученика и доверил ему заветное слово, так что сундуки открылись без заминки. Но сами записи тоже требовалось расколдовать. Человек, не знающий этого, доберись он до содержимого сундуков, обнаружил бы чистые листы церейской бумаги и пергаментные свитки без единого знака. Более того, волшебные чернила полное содержание записей открывали только по слову учителя. Упрям же на разных ступенях ученичества способен был открыть только часть записей — с каждым годом все большую.
Была у Наума предусмотрена и еще одна защита от соглядатаев — он пользовался тремя видами тайнописи, которые сам и разработал. Столь замысловатые меры предосторожности всегда удивляли Упряма. Это в Тверди-то, мирной столице! Наум отвечал: у чародеев особая жизнь, надо быть готовым ко всему.
В прошлом году Упрям уже работал с ярмарочными записями — но под зорким оком учителя. Сегодня все предстояло делать самому.
Упрям разложил записи на столе и промолвил заветное слово. Мягкое золотистое сияние облекло свитки и листы, на них проявились знаки. Не без удовольствия ученик чародея отметил, что записи открылись ему самое меньшее наполовину, иные даже на три четверти. В прошлом году ему досталось много пустых листов, а исписанные до середины можно было считать удачей. На сей раз девственную чистоту сохранили три свитка и две пачки бумажных листов, хранившиеся между плотными дощечками. Их Упрям сразу вернул в ближайший сундук (мимоходом подумав, что наверняка перепутал место хранения, но какое теперь это имело значение?) и осмотрел свой волшебный «улов».
После чего отправил в сундуки еще две трети записей.
Тайнописи Наума имели имена: глаголица, рекша и несказана. Первую Упрям знал в совершенстве, вторую еще не доучил, а о знакомстве с третьей только мечтал. Несказане Наум доверял самые главные наблюдения, открытия, размышления. И, как выяснилось, большую часть «ярмарочной летописи».
Однако и оставшееся наводило на мрачные размышления — с этим можно неделю провозиться. Упрям тяжко вздохнул, но взял себя в руки. Ничего не достигает тот, кто ничего не делает!
В первую очередь он восстановил по памяти список Маруха, после чего стал искать имена из него среди заметок чародея.
Первым ему попался вязантский торговец редкостями и древностями по имени Израэль Рев. Марух сообщил, что он везет в Дивный предметы антийских богослужений какого-то не очень приятного культа, последователей которого около тысячи лет назад все добрые люди (и нелюди) привечали, если удавалось их распознать, в лучшем случае дрекольем. Этот кровожадный оргиастический культ (Марух так и сказал: «оргиастический», тут же признав, что не имеет ни малейшего представления о значении этого слова, просто повторяет сказанное Израэлем Ревом, который почему-то сам отказался объяснять что-либо упырю) вызвал интерес некоторых отшельников-проповедников далекого Шираза (опять-таки, Марух говорил это со слов торговца, искренне недоумевая, откуда в диком Ширазе взялись люди, способные понимать слова вроде «оргиастический» и много ли можно напроповедовать, будучи отшельником). Да, видимо, любомудрствующих отшельников оказалось в Ширазе маловато, и часть предметов так и осталась непроданной. С большим трудом Рев сбыл обрядовые одежды каким-то уединенно живущим рыболовам на берегу Каспия, выменяв на кости морского древнего чудовища, которыми можно вызывать бури. Эти кости он пробовал продать в Итиле, но даже при добавлении к ним подробного описания обряда покупать их никто не захотел. Городская стража, по совету ханского мага, сделала Реву предупреждение, чтобы он и думать забыл о торговле. Однако купец не унимался. Чем-то, видимо, этот Израэль Рев сильно задел Маруха, о злоключениях торговца упырь рассказывал особенно подробно, даже с удовольствием.
Выйдя на след морских разбойников, прятавшихся в дельте Волги, Рев сначала весьма заинтересовал их редким товаром. Но и тут его постигла неудача. Колдун, бывший в советниках у главаря шайки, едва вникнув в детали зловещего обряда, без размышлений дал главарю совет, быть может, впервые в жизни обойдясь без многозначительных иносказаний: Израэля умертвить, кости чудовища предать морю, а на рыбацкое поселение, занимающееся богопротивными обрядами, накапать итильским жрецам. И главарь последовал совету. Израэль Рев уцелел только потому, что наблюдавший за ним упырь помог торговцу сбежать и устроиться под вымышленным именем на один из кораблей, идущих вверх по Волге.
Записи Наума свидетельствовали, что Израэль Рев появлялся в Дивном дважды — четырнадцать и двенадцать лет назад, продавал хрустальные шары для ясновидения (не очень хорошо работавшие, если рядом не звучало ассирийское наречие, которое в наши дни и за морем не всякий мудрец знал, но красивые, редкие и потому безумно дорогие). Ясновидение ни в каком своем проявлении не относится к запретной магии, так что товар разошелся бойко, но лишь в первый раз. Во второй приезд Израэль обнаружил резкий спад спроса, но, кажется, не сильно расстроился и поехал с хрустальными шарами в Ладогу.
Однако у себя на родине (если верить, что Вязань и правда была его родиной) Израэль Рев подозревался в торговле персидскими джиннами, заключенными в обычных винных кувшинах. Кроме того, властям было достоверно известно, что именно Рев создал общину Созерцателей, основанную на каком-то невероятном вывихе ромейского единобожия. В эту общину вступали образованные юноши и девушки из богатых семей, откуда успевали вытянуть немало денег, прежде чем родители в отчаянии отказывались от заблудших чад и лишали их наследства. Созерцание почему-то стоило немалых средств, и вообще, жизнь в пустыне на лоне природы у Рева оборачивалась втрое дороже жизни в самом богатом квартале столицы. Десятки знатных семейств испытали удар, пока окружной наместник, устав дожидаться конца споров в Сенате, не разделался с общиной, напустив на нее охранный полк округа и приговорив плененных Созерцателей к пяти годам работы на виноградниках. Наконец, власти располагали свидетельствами того, что именно Израэль Рев тайно продавал чернокнижникам карты, якобы оставленные божественным Трисмегером, на которых обозначено расположение Врат Преисподней — с подробным описанием обряда их открытия.
Но во всех случаях торговец редкостями и древностями выходил сухим из воды. Все джинны, распространение которых удавалось связать с Израэлем, оказывались передержанными: получив свободу, они не проявляли интереса к жизни, приказы рушить и строить дворцы пропускали мимо ушей, зато охотно беседовали на философские темы. А что касается извержения вулкана Везувия на Ромейском полуострове и землетрясения, едва не погубившего портовую Ольвию, то, хотя вызвавшие эти бедствия джинны были пойманы и допрошены с пристрастием в самом Константинополе, доказать их связь с Израэлем никто не смог.
Сенат так и не решился осудить Рева за общину Созерцателей, и как-то сама собой история забылась. Наум писал, что виной тому, вероятно, крупная торговая сеть, также основанная предприимчивым купцом, от которой кормились многие сенаторы.
За карты Преисподней ему, конечно, сняли бы голову — тут за дело взялись жрецы, а они куда расторопней сенаторов и куда меньше заинтересованы в торговой сети. Но, к счастью для Израэля, все представленные в суде карты как одна оказались поддельными, следовательно, делу чернокнижия служить никак не могли. Напротив, выяснилось, что, поскольку Врата ада на этих картах располагались в очень труднодоступных местах (всегда разных), подавляющее большинство чернокнижников из похода к ним не возвращалось. Что же касается описания «отвратного для светлых и человеколюбивых богов ритуала их отверзания», Израэль Рев вообще заявил, что продавал его как сборник сказок, созданный тремя спившимися бездомными индусами, которых он по человеколюбию приютил в своем доме. Ко времени суда двое из них уже умерли от болезней печени, но третий, хоть и сбивчиво, подтвердил слова Израэля.
Около двадцати строк в конце свитка были написаны несказаной, но под ними стояла приписка: «С этим ухо держать востро — к Дивному уже давно присмотрелся, если где дело не заладится, может и к нам прийти. Людей у него по свету много».
Чтение так увлекало, что Упрям с трудом оторвался. Плохо — надо быстрее читать, выхватывая самое главное. Этот вязант с невязантским именем на вид какую-нибудь мелочовку выставит, а между делом будет искать покупателя на предмет своего «оргиастического культа». Впрочем, едва ли преуспеет — раз уж товар не пошел по обе стороны Каспия. Хотя кто его знает, если честно? Упрям сделал в своем списке напротив Израэля Рева соответствующие пометки и стал искать сведения о других торговцах.
Бекеша и Микеша из Ладоги торговали в Дивном ледянскими оберегами довольно долго, пока десть лет назад не попытались вместе с ними продать чудинские гремушки, способные нарушить покой мертвых. От суда в Ладоге отговорились незнанием, уплатили виру и больше в Тверди не появлялись. Науму не удалось достоверно проследить их путь, но вроде бы сначала братья торговали со свеями, потом подались на юг. Дивнинский чародей полагал, что с теми же гремушками. У чуди не считалось чем-то зазорным призывать, кроме благословения предков, и их самих, а свеи с таким колдовством еще не были знакомы и, хоть не одобряли, преступным пока что не провозгласили. О связях братьев с финнами Науму не было известно.
Упрям отметил для себя, что и с этими двумя надо держать ухо востро.
Подобных нашлось еще четверо — ни особых грехов за ними не водилось, ни внятных сведений о них не имелось. Занятно, что и Марух не сумел назвать их запретный товар, говорил только в общем: заклятия древнеромейские, магия персидская, колдовство иранское. В чем они выражены, упырь толком не знал и на торговцев выходил по совету Хозяина.
С остальными было попроще. Наум много времени уделял отслеживанию магической торговли по всему свету, и если не знал всех купцов, то основательно изучил скользкие приемы торга. Как правило, купцы охотно пользовались расхождениями законов разных земель. Читая записи чародея, Упрям с ужасом узнавал, что десятки и сотни славянских купцов торгуют навьими чарами, только не в самой Словени, где это строжайше запрещено, а в Диком Поле, или у вихов, или у свеев.
И торговые люди других стран вели себя не лучше. У вязантов даже общественное мнение не осуждало торговцев, которые вывозят за пределы державы предметы запретных культов и продают народам, об опасности этих культов толком не знающим. Время от времени такие «полузаконные» купцы впадали в неуемную алчность и пытались освоить новые рынки нахрапом, сбыть запретные чары поближе и побыстрее, на том обыкновенно и ловились.
Особенно насторожил Упряма еще один вязантский торговец по имени Абрахам Тоц. У Наума он упоминался в нескольких строчках в верху чистого листа. Сперва Упрям подумал, что остальная часть бумаги не открылась по заветному слову, но потом обратил внимание на размашистые, кривые знаки рекши и понял: Наум писал на скорую руку, второпях доверяя бумаге добытые где-то сведения.
«Абрахам Тоц, 40, вязант. Бывший товарищ, потом соперник Израэля Рева. Своя торговая сеть. Перехват рынков сбыта. Новая магия, восток Вязани, проникает в колонии. Не принят только на Кавказе. Очень внимательно!» — разобрал Упрям.
В списке Маруха говорилось: «Поч-вя-ку-сот-вя-сот-зерц». Читать это следовало так: «Почтенный вязантский купец со товарищи вязантские зерцала везет». И приписка: «Ос-приг» — то есть едет по особому приглашению Хозяина. Что означает второе «сот», Упрям не помнил. То ли «сотенные», то ли «сотные»? Нет, напрочь забыл, а может, и вообще ошибся, слушая Маруха. Более того, Упрям не мог припомнить, чтобы зеркала когда-либо запрещались. Да и смысла нет их запрещать: любой чародей и без зеркала обойдется, хотя бы миской с водой. Конечно, высокая отражательная способность заметно облегчала работу, но только очень ленивый маг отказался бы действовать, не имея под рукой хорошего стеклянного зеркала.
Они используются для прозрения времени и пространства, особым образом зачарованные — для общения. Изредка — для вызова духов, в том числе и зловредных, но запрет налагался на сам обряд, а не на зеркала. Вроде бы все… Для чего же Хозяин «особо пригласил» Абрахама Тоца со товарищи, торгующего заведомо безопасными зеркалами («сот» они там или не «сот», по-видимому, не имеет значения) — вкупе с отъявленными мерзавцами вроде Израэля Рева и сомнительными пройдохами вроде ладожских братьев? И почему откликнулся Абрахам Тоц, явно не испытывавший в Итиле никакого стеснения, то есть торговавший на привычном месте совершенно спокойно? Связано ли это как-то с тревогой Наума по поводу «перехвата рынков сбыта» и «новой магии»? Не мешало бы заодно узнать, почему Тоц не был принят на Кавказе. Что у горцев может считаться запретной магией? Упрям попытался представить себе это, но быстро махнул рукой: на Кавказе — что на Большом, что на Малом, — жили десятки различных народов. «Каждый склон горы молится своим богам» — это, возможно, единственное убеждение, в котором сходились все кавказцы. «Каждый сакля — свой башка», — презрительно переиначивали прикаспийские туркуши, которые малокавказцев крепко недолюбливали, потому что никак не могли завоевать.
Бесполезно гадать. Упрям смачно потянулся до хруста в костях и ненадолго расслабился. По ставням барабанил дождь, тихо горели светильники. Язычок огня в одном трепыхался, Упрям подлил масла, мимоходом подумав, что надо бы его еще прикупить: после вчерашней ночи запаса почти не осталось. Да и снеди не мешало бы: десяток охранников подъедал припасы с завидной скоростью. Нет, Упрям не жадничал, боги упаси! Но хозяйственная жилка была не чужда ему, и он уже прикидывал, чем кормить ласовичей. И приходил к выводу, что завтрашним вечером тому же Неяде (о чем родители думали, давая такое имя?) грозит голодная смерть. Вот его и надо завтра отправить в город с Ветерком и телегой. Пусть накупит снеди, пока сам Упрям на Смотре будет.
О боги, боги, давно ли Упрям и вообразить не мог, что так легко будут ложиться на ум подобные мысли? Что придется самому, без мудрого и доброго Наума все решать, за всем следить? Еще два дня назад… О боги, боги, как давно это было!
— Чего закручинился? — раздался рядом недовольный голос.
Упрям подскочил от неожиданности. Напротив него медленно соткался из подрагивающего над светильником воздуха седоватый, клочковато обросший старичок с паутиной в космах, но в опрятной чистой рубахе до пят с красными плетеными тесемками на рукавах. Лицо над бородой, кисти рук и, как потом оказалось, пятки поросли мелкой шерсткой, тем не менее, старичок был вполне человекоподобен и даже благообразен. Вычесывая пятерней паутину из волос, он проворчал:
— Буйну голову он повесил тут, видите ли. А хозяйство-от совсем запустил!
— Э… суседушко? — на всякий случай уточнил Упрям, своего домового никогда еще не видевший.
— А то кто еще? Я и есть. Пикуля, — представился он. — Куляший.
Пикуля — это, конечно, прозвище, данное за тонкий голос. А «куляший» значило довольно высокое звание среди домовых. Куляшими называли тех, кто способен побороть многих злокозненных духов, в частности куляшей — озорных водяных, частенько норовивших пробраться в человеческие дома вместе с ведром речной воды. Куляший домовой крепко держит хозяйство, при нем и банники, и овинники по струнке ходят. Но и к жильцу-человеку такой суседушко строг.
Упрям знал, что с Наумом домовой башни находился в прекрасных отношениях и, бывало, давал чародею мудрые советы. А вот к самому Упряму — то ли по малолетству последнего, то ли еще почему — прежде не приходил. И вот первая встреча, первый разговор, а голос у Пикули сердитый. Не очень добрый знак…
— Вижу по глазам, об чем ты призадумался: эх, как трудно одному со всем управляться! Ой, как жалко себя!.. А с чем, скажи, управился-то? Хозяйство запустил, чужие руки пыль метут, печку топят, кашу варят! Где это видано? Тебе тут чего: честный дом, али детинец, али, того хужей, корчма придорожная?
— Да ведь я ж… Пикуля, добрый суседушко, да когда у меня время было?
— Ну знаю, знаю. Даже понимаю. А что помог врагов из дома прогнать — за то даже спасибо скажу.
— Ахм-гхм, — закашлялся Упрям. — Я тебе помог? Правда? Ну… спасибо, что заметил помощь мою.
— Не за что, — махнул рукой Пикуля и вычесал из косм небольшого паучка. Проводил его, удирающего со всех лап, взглядом и добавил: — Совсем не за что. В общем, так дальше жить нельзя. У меня тож делов невпроворот, за всем никак не поспеть. Куляши те же распоясались: в колодезь лезут; овинник от безделья ума лишается; всякие посторонние духи через ограду прут — слышь, в помощники мне набиваются! Мне! Прослышали, что чародея нетути, вот и рвутся на теплое местечко. Нет, подсобник мне, пожалуй, не помешал бы, а еще лучше — кикиморка, чтоб и хозяйству польза, и род продолжить. А то состарюсь… ну, это дело-от другое. А нонче прут сплошь прощелыги! Таких пусти — опосля горшков недосчитаешься. А кикиморы пошли… ну времена! Не, енто ты мал еще слушать. Да, а тут еще девка твоя в дом ломится, прям на место жительства. Я говорит, самовольно бы ни-ни, так ведь человек меня ждет не дождется. Правду, что ли, бает али брешет?
— Это… какая девка? — удивился Упрям, почему-то думая о Невдогаде. Точнее, о княжне.
— Ну, твоя-то! — пояснил, ничего не проясняя, Пикуля. Но, видя непроходящее недоумение на лице собеседника, растолковал: — Не из смертных, конечно, а Крапива, девка травяная. Дух. Давеча насела на меня: мы-де с Упрямом любим друг друга, я ему во сне уже являлась, цаловались мы… А где мне за всем уследить? Дай, думаю, Упряма спрошу, не лжа ли? А то вдруг, покуда я в заботах, вы и впрямь слюбились?
Упрям усилием воли вернул глаза в орбиты и сказал:
— Нет, Пикуля она… принимает желаемое за действительное.
— Так и думал! — досадливо рявкнул домовой. — Наврала девка! Но как врет — заслушаешься… Упрямушка-де ждет не дождется, от тоски-кручины изнывает. Ведь почти я ей поверил! А кто она супротив меня? Глуздырня, возгрячка, без году неделя, а туды ж — в дом ее пущай! Ну, я ей покажу…
— Пикуля, только ты это… не очень лютуй, ладно? — неожиданно для себя попросил Упрям.
— Ась? Жалеешь? Так, может, ее еще по головке за лжу погладить? Мне, Пикуле-куляшему, в глаза врать бесстыдно?! Да я таких…
— Она же не виновата, — сказал Упрям. — И правда — без году неделя, откуда ей что знать? Никто же, поди, не научит, не вразумит.
— А кому? Кому воспитывать? У меня делов невпроворот: банник загулял, овинник дурью мается, подпольник один трудится в поте лица. Вот вечно вы, люди, так: понасоздаете творений, а потом забросите, спихнете с глаз долой. Живет оно, творение, как может, и ни в чем не виноватое получается — никто ж его до ума-от не доводил. Ладно, так и быть, посмотрю, мож, не очень строгим буду. Найду ей какое дело при дворе.
— Это хорошо… Пикуля, — подался вперед Упрям. — А ведь ты был здесь, когда Наум исчез!
— Конечно, где ж еще?
— Я имею в виду — ты же видел, как это было? Расскажи добрый суседушко, поведай, куда чародей подевался!
Куляший откинулся назад, оглядел Упряма и спросил:
— А ты что, сам не знаешь?
— Откуда? Да если бы я мог его отыскать, то давно бы уже все бросил, вернул бы.
— И как искать его, получается, не ведаешь?
— Нет. Это закон такой, что ученик учителя…
— Тьфу! — в сердцах плюнул Пикуля и, спохватившись, вытер половицу мохнатой пяткой. — И чего я тогда приперся…
— Суседушко, ну хоть как дело-то было?
Куляший махнул рукой:
— Да я толком не видел спросонья. Чую — лезут. Переполошился, а как выскочил — все уж кончалось. Один ворог, мертвый, по ступенькам катится, другой навстречь ему взбегает. Я тож наверх, но тут Наум дополз до свежих досок и… пропал. Не знаю, ни слов никаких не слыхал я, ни маханья руками не видел. Был чародей — и вдруг не стал.
— До свежих досок? — переспросил Упрям, напрягая память. — Это то место, где дыра была, так, что ли?
— Над ней самой, — кивнул домовой.
Вот это да! Упрям, не говоря ни слова, помчался в чаровальню, откинул войлочный половик и склонился над заплатой. Здесь пролилась та смесь в прошлом году, вернее, здесь она составилась… Но что теперь следовало делать? Никаких магических токов не ощущалось, следовательно, отдирать доски бесполезно — провалишься только на среднее жилье. Чародей сумел приоткрыть ту случайно возникшую дверь, уйти в иномирье… но назад уже не вернулся.
Неужели и там с ним что-то случилось?
И, кстати, домовой сказал «дополз». Почему же дополз?
— Так ранен был, — ответил, приблизившись, Пикуля — должно быть, последний вопрос Упрям задал вслух. — Полапали его нечистики чужеземные.
— Кажется, я знаю, где он. Но как туда добраться? И действительно ли?.. Ну, раз он все-таки не наглухо ее…
— Чего-чего ты бормочешь? Сумеешь Наума домой-от возвернуть али нет? Ты прямо скажи, — потребовал куляший.
— Надо попробовать… Пикуля, послушай, а ты не замечал, работал ли Наум над этой дырой? Ну, изучал ее, или, может, чары творил?
— Вообще, не моего ума это дело, — словно бы с гордостью заявил домовой. — Но… да, замечал. Были чары.
— Суседушко, добрый дядько, хоть что-нибудь подскажи. Как это выглядело? — взмолился Упрям.
— Я в вашем ремесле не разбираюсь. Я дух простой, образований не проходил, обучений не кончал. Как выглядело?.. Ну, считай, обнаковенно: постоит Наум, лоб наморщит, потом руками помашет, позаклинает — и к бумагам. Черкнет строчку, перечитает — и обратно лоб морщит, и все по новой…
— Бумаги? Наум делал записи — где они лежат?
Упрям уже сорвался, было мчаться в читальню, но домовой остановил его:
— Куды? Молодь, все б тока носиться и носиться. А мне, старому, за тобой по жилью бегай? Туточки они, твои бумаги, вона, в тем ларечке лежат. Да не сломай, дубинушка великовозрастная! Все б ломать…
Упрям, слушая вполуха, вытащил из-под стола указанный ларец, прошептал заветное слово, подергал крышку — бесполезно. От досады аж челюсти свело. Так близка разгадка, и вдруг — надо же, напороться в своем доме на новое заклинание! Ученик чародея уже взялся за меч, примериваясь, как расколоть ларчик одним ударом и не повредить содержимое. Домовой решительно повис у него на руке, Для чего ему пришлось подпрыгнуть едва ли не выше собственного роста.
— А ну, положь железку! Для того, что ль, вещицу делали? У-у, охламон…
— Суседушко, но как же быть? Замка нет, слово его и берет, а без этих записей нам чародея не вернуть.
— Ну и не ломать же! — отпустив Упряма, домовой нарочитым жестом прижал руку к груди, точно за сердце схватился. Очень похоже на Наума, только левую сторону с правой перепутал. — Уф… ты, малец, запомни, повторять не стану: ломать чего-то в доме строго запрещается! На твою нетерпеливость вещей не напасешься. А Наум еще хозяйственным тебя называл…
— Но ведь иначе не получится.
— Не перебивай старших! Там посередке такая пупочка есть — вот ее и дави. Ну, видишь? Ларчик-то просто открывается!
Да уж, куда проще… «Пупочка» терялась в витиеватом узоре, и Упрям не сразу нашел ее на ощупь. Нажал — слышно было, как повернулось что-то внутри ларчика, и крышка освободилась от зажима. Под ней обнаружилось несколько листов грубой серой бумаги. Упрям схватил их и поднес к глазам…
Чтобы поддержать блог, можете слать донаты через PayPal на svedok@yandex.ru. Донаты очень помогают наполнению блога новыми интересными материалами :)
#фэнтези #юмор #читать #ироническое_фэнтези #славянское_фэнтези