Отпуск подкрался, как тихий воришка. Не с радостным шумом и предвкушением, а с изнеможением и единственным желанием — лечь и не двигаться. Светлана закрыла последний годовой отчёт, нажала кнопку «отправить» и почувствовала, как многомесячное напряжение, державшее её спину прямой, а мысли — острыми, наконец отпустило. Тело тут же обмякло, превратившись в ватный комок. Главный бухгалтер в большой строительной фирме — это не просто цифры. Это нервы, проверки, бессонные ночи и вечная ответственность за чужие ошибки.
— Ну всё, Светик, свободна, как птица в полёте! — пропела зашедшая в кабинет Верочка из планового отдела. — Куда намылилась? В Эмираты? В Турцию?
Светлана устало улыбнулась.
— Вера, я намылилась в кровать. На неделю. С книжкой и котом.
— Эх, ты! Жизни не видишь! — сочувственно покачала головой Верочка и упорхнула, оставив за собой шлейф приторных духов.
А Света и правда не видела. Последние полгода она видела только монитор компьютера, стопки документов и уставшее отражение в окне офиса по вечерам. Муж, Олег, привык к её поздним возвращениям. Встречал ужином из микроволновки, дежурным поцелуем в щёку и неизменным вопросом: «Ну что, опять завал?». Он работал водителем-экспедитором, жизнь его была проще, понятнее: сел за руль, отвёз груз, вернулся. Он искренне не понимал, как можно уставать, «просто сидя на стуле».
Дома она первым делом скинула туфли и прошла на кухню. На столе стояла её любимая чашка, а рядом — распечатка с сайта турфирмы. Маленький пансионат в Крыму, у самого моря. Недорогой, тихий. Скромный номер с балкончиком, выходящим на кипарисы. Она смотрела на эту картинку, как на икону. Две недели тишины, солнца и солёного воздуха. Она это заслужила. Она выстрадала этот отдых.
Олег пришёл поздно, пахнущий дорогой и выхлопными газами. Устало сбросил куртку на стул в коридоре.
— Привет. Есть что поесть?
— В холодильнике борщ, разогрей, — ответила Света, не отрываясь от своей мечты на бумажке. — Олеж, смотри, какую я прелесть нашла. Помнишь, я говорила про море? Вот, совсем недорого. Может, вместе рванём? У тебя же тоже отпуск скоро.
Олег заглянул ей через плечо, жуя на ходу кусок хлеба.
— Море? Какое море, Свет? У матери рассада вся взошла, помидоры подвязывать надо. Картошку окучивать. Какое море?
— Ну, это же твоя мама. Она справится. Или Митьку попросит, брата твоего.
— Митька! — Олег фыркнул. — Ты же знаешь Митьку. У него то спина, то вдохновение. Он художник, ему не до грядок. А мать одна не справится, у неё давление скачет.
Светлана вздохнула. Дача свекрови, Зинаиды Павловны, была её персональным адом. Шесть соток упрямой глинистой земли, вечная борьба с сорняками и колорадским жуком. Зинаида Павловна была женщиной властной и уверенной, что лучший отдых — это смена физического труда на другой физический труд. Отдых в её понимании — это когда ты не сидишь в душном офисе, а стоишь в известной позе над грядкой с морковью.
— Олег, я не хочу на дачу, — тихо, но твёрдо сказала Света. — Я хочу на море. Я не была в отпуске три года. Я устала так, что мне кажется, я сейчас просто рассыплюсь.
— Все устают, — отрезал он, ставя тарелку с борщом в микроволновку. — Я тоже устаю. Но есть такое слово — «надо». Мать ждёт. Она на тебя рассчитывает.
Разговор заглох, оставив в воздухе неприятный осадок. Света убрала распечатку в ящик стола. Но мечта уже пустила корни. Она засыпала под шум прибоя, который слышала только она одна.
Первые два дня отпуска были блаженством. Она спала до обеда, смотрела старые фильмы, много читала. Олег уходил на работу рано, и квартира превращалась в её тихую гавань. Она почти поверила, что он забыл про дачу. Но в пятницу вечером он вернулся с решительным видом и двумя большими сумками.
— Собирайся, — бросил он с порога.
— Куда? — не поняла Света, отрываясь от книги.
— Как куда? На дачу. Завтра с утра выезжаем. Я вот рассады перцев купил, мама просила. И плёнку для парника.
Светлана посмотрела на него, потом на сумки с торчащей из них ботвой, и почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной комок.
— Олег, я никуда не поеду. У меня отпуск. Я хочу отдохнуть.
Он выпрямился, и лицо его стало жёстким, незнакомым. Он подошёл к ней вплотную.
— Хватит отдыхать, ты два дня дома лежишь, бока отлёживаешь. Поезжай на дачу к моей маме полоть грядки. Она старый человек, ей помощь нужна. А ты тут с книжками разлеглась.
Это было сказано не как просьба. Не как предложение. Это был приказ. Тон, которым отдают распоряжения подчинённым. И в этот момент что-то щёлкнуло. Та самая пружина, которая сжималась годами, лопнула с оглушительным звоном, который слышала только она. Она смотрела на мужа, на его самоуверенное лицо, и впервые за пятнадцать лет брака увидела в нём не родного человека, а чужого, бездушного командира.
— Я не поеду, — повторила она, и голос её прозвучал на удивление спокойно.
— Это мы ещё посмотрим, — усмехнулся он. — Я завтра в шесть утра машину завожу. Не встанешь сама — я тебя подниму. Надо, Света, надо.
Он ушёл в ванную, а она осталась сидеть на диване, оглушённая. Бока отлёживаешь. Приказ. Надо. Эти слова бились в голове, как пойманные птицы. Она встала, подошла к столу, открыла ноутбук. Руки дрожали, но пальцы сами нашли нужный сайт. Тот самый пансионат. Оставался один билет на утренний поезд. Она нажала кнопку «купить», не думая, не взвешивая. Это было не решение. Это был инстинкт самосохранения.
Ночью она почти не спала. Собрала небольшую сумку: пара платьев, купальник, та самая книга. Сложила всё в шкаф, за одежду, чтобы не было видно. Олег спал богатырским сном, уверенный в своей правоте и своей власти.
В полшестого утра он проснулся, как по будильнику. Начал шумно собираться, греметь на кухне чайником.
— Света, подъём! — крикнул он из коридора. — Через полчаса выезжаем!
Она вышла из спальни, уже одетая. Не в старые треники для дачи, а в дорожное платье и лёгкие туфли. В руках — её маленькая сумка.
Олег уставился на неё, ничего не понимая.
— Ты чего вырядилась? Сапоги резиновые в багажнике. Переодевайся, давай.
— Я не еду на дачу, Олег.
— Мы это вчера уже проходили. Не начинай, а?
— Я не начинаю. Я заканчиваю. — Она подошла к нему и протянула сложенный вчетверо лист бумаги. — Вот.
Он развернул. Это была распечатка электронного билета. Его глаза пробежали по строчкам: «Светлана Игоревна Волкова. Поезд № 115, Москва — Симферополь».
— Ты… Ты что, с ума сошла? — выдохнул он. Неверие на его лице сменилось гневом. — Какой Симферополь? Ты что удумала? А мать?! Я ей обещал!
— Ты обещал. Не я. Ты обещал за счёт моего здоровья, моих нервов и моего отпуска. Я больше так не могу, Олег. Я не тягловая лошадь. Я человек. И я хочу отдохнуть.
— Это бунт? Ты решила мне бунт устроить? — он наступал на неё, загоняя в угол. — Я тебе запрещаю! Ты никуда не поедешь!
— Ты не можешь мне запретить. Я взрослый человек, и я сама решаю, где мне проводить свой отпуск.
Она попыталась его обойти, но он схватил её за руку.
— Я сказал, ты не поедешь! Положи сумку! Мы сейчас поедем на дачу, и ты там хорошенько подумаешь над своим поведением!
И тут её страх испарился. Осталась только холодная, звенящая ярость.
— Отпусти меня, — сказала она так тихо, что он на миг растерялся. — Отпусти, или я закричу. И поверь, соседи услышат не семейную ссору, а совсем другое.
Он разжал пальцы. В его глазах было что-то новое — недоумение, почти испуг. Он привык видеть её мягкой, уступчивой. А сейчас перед ним стояла незнакомая, жёсткая женщина с ледяными глазами.
Она молча надела плащ, взяла сумку и пошла к двери.
— Ты пожалеешь об этом, Света! — крикнул он ей в спину. — Пожалеешь!
— Я уже жалею, Олег, — обернулась она у порога. — Жалею о пятнадцати годах, которые я потратила, чтобы понять, что меня просто используют.
Дверь за ней захлопнулась.
В поезде она долго не могла прийти в себя. Тело била дрожь. Она сидела у окна, смотрела на проплывающие мимо унылые подмосковные пейзажи и думала, что наделала. Страх, вина, стыд — всё смешалось в один горький клубок. Телефон разрывался от звонков и сообщений. Сначала от Олега — гневных, полных угроз. Потом — умоляющих. Потом позвонила свекровь.
— Светочка, что случилось? — запричитала в трубку Зинаида Павловна. — Олежек сказал, ты приболела. Что с тобой, деточка? Мы тебя так ждём, я пирогов напекла.
Светлана слушала её вкрадчивый голос и впервые поняла, насколько он фальшивый.
— Я не приболела, Зинаида Павловна. Я уехала отдыхать. На море.
В трубке повисла оглушительная тишина.
— Как… на море? — пролепетала свекровь. — Одна? Без мужа? А дача? А помощь?
— А дача подождёт. И помощь тоже. Я очень устала. Мне нужно восстановить силы.
— Да какой же это отдых, без семьи! — возмутилась Зинаида Павловна. — Эгоизм это, Светочка, чистой воды эгоизм! Бросила мужа, бросила больную мать…
Светлана нажала отбой. Она больше не хотела слушать. Она выключила телефон и засунула его на дно сумки. Пусть говорят, что хотят.
Море встретило её ласковым шёпотом и запахом соли. Она сняла свой скромный номер, вышла на балкон и вдохнула полной грудью. Воздух был густым, напоенным ароматами кипарисов и цветущей магнолии. Внизу плескались волны. И в этот миг она поняла, что всё сделала правильно.
Первые дни она просто спала и ела. Спала по двенадцать часов, а просыпаясь, шла в маленькое кафе на набережной и заказывала себе чебуреки и чай с чабрецом. Она часами сидела на пляже, подставив лицо солнцу, и смотрела на воду. Она ни о чём не думала. Она позволяла своему измученному телу и разуму просто быть.
Через три дня она включила телефон. Десятки пропущенных от Олега. Несколько гневных сообщений от его сестры. Она просмотрела их без эмоций, как чужую переписку, и стёрла. Потом набрала его номер сама.
Он ответил мгновенно.
— Света! Слава богу! Я думал, с тобой что-то случилось!
— Со мной всё в порядке, Олег. Я отдыхаю.
— Возвращайся, а? — голос у него был потерянный. — Я… я погорячился. Ну, хочешь, не поедем на дачу. Посидим дома.
— Нет, Олег. Я не вернусь. Не раньше, чем закончится мой отпуск.
— Но как же я тут один? — в голосе его прорезались детские, ноющие нотки. — Ужин кто готовить будет? Рубашки кто погладит?
Светлана усмехнулась.
— Олег, тебе сорок два года. Я думаю, ты справишься с ужином и рубашками. Или позвони маме, она поможет.
Она повесила трубку. И впервые за много дней почувствовала не усталость и не страх, а лёгкость.
Оставшиеся десять дней пролетели как один миг. Она много гуляла, ездила на экскурсии, познакомилась с такими же одинокими отдыхающими женщинами. Они вместе ходили на рынок за персиками, вечерами пили вино на веранде и разговаривали обо всём на свете. Света слушала их истории и понимала, что она не одна такая. Что тысячи женщин живут так же, положив свою жизнь на алтарь чужих удобств, забыв о себе.
Она вернулась в Москву другим человеком. Загорелая, отдохнувшая, спокойная. В её глазах появилось что-то новое — твёрдость и самоуважение.
Олег встретил её на вокзале. С цветами. Выглядел он похудевшим и каким-то растерянным. В квартире было непривычно чисто. На столе стояла ваза с её любимыми ромашками.
— Я… это… прибрался, — виновато сказал он. — И ужин приготовил. Ну, как смог.
Они сели за стол. Молчали. Потом он не выдержал.
— Мать звонила. Ругалась. Сказала, что я тебя распустил.
— А ты что думаешь? — спокойно спросила Света.
Он долго смотрел на неё, на её спокойное лицо, на едва заметные морщинки у глаз, которые разгладились за эти две недели.
— Я думаю… что я чуть тебя не потерял. Когда ты уехала, я сначала злился. А потом… мне стало страшно. Я пришёл домой, а тут пусто. И тихо. И я понял, что вся моя жизнь, весь мой уют — это ты. А я… я вёл себя как последняя скотина. Я не видел, как ты устала. Я просто брал, брал, брал… И ничего не давал взамен. Прости меня, если сможешь.
Светлана молчала. Она не знала, что ответить.
— Я не знаю, Олег, — наконец сказала она. — Мне нужно время. Я вернулась. Но я вернулась другой. И наша жизнь больше не будет прежней. Я люблю тебя. Но себя я теперь тоже люблю. И больше никому не позволю запрягать меня, как рабочую лошадь. Ни тебе, ни твоей маме.
Он кивнул.
— Я согласен. На любые условия. Только не уходи больше.
На следующих выходных он сам поехал на дачу. Один. Вернулся вечером, злой и уставший. Бросил на стол пакет с зеленью.
— Вот, — буркнул он. — Мать просила передать. Укроп. Сказала, что у тебя руки лёгкие, на зиму заморозить надо.
Светлана взяла пакет, высыпала укроп в раковину и включила воду.
— Хорошо, — сказала она. — Только делать это мы будем вместе. Ты моешь, я режу. Идёт?
Олег посмотрел на неё, на гору зелени, потом снова на неё. И впервые за много лет по-настояшему улыбнулся.
— Идёт.