Телефонный звонок разорвал уютную тишину субботнего вечера, как резкий сквозняк распахивает форточку в тёплой комнате. Мы с Пашей как раз закончили собирать детский комод – последнее приобретение для нашей будущей детской. Я проводила рукой по гладкой белой поверхности, представляя, как буду раскладывать в ящиках крошечные распашонки и чепчики. Комната пахла свежей краской, деревом и счастьем.
– Я возьму, – сказал муж, вытирая руки от древесной пыли. Он посмотрел на определившийся номер и слегка нахмурился. – Мама.
Я кивнула, продолжая любоваться плодами наших трудов. Обои с милыми спящими лисятами, которые мы искали по всему городу, плотные шторы, чтобы ни один лучик не потревожил сон малыша, маленький ночник в виде месяца. Эта комната была не просто ремонтом. Это была наша сбывшаяся мечта, островок будущего, который мы строили своими руками последние полгода.
Паша отошел к окну. Сначала он слушал, изредка вставляя "угу" и "понятно". Его лицо становилось всё более напряжённым. Я перестала улыбаться. Что-то случилось. Сердце неприятно ёкнуло.
– Мам, подожди, я не понимаю… Как продала? Кому? – его голос стал громче. – Нет, я не кричу. Просто пытаюсь понять. Куда ты теперь?
Я замерла, прижав руку к груди. Слово "продала" прозвучало как выстрел. Паша ещё несколько минут говорил по телефону, а потом медленно опустил его. Он выглядел растерянным, как ребёнок, который потерялся в толпе.
– Что случилось? – мой голос прозвучал тихо и испуганно.
– Мама… она квартиру свою продала.
– Как? Зачем? – в голове не укладывалось. Галина Ивановна, моя свекровь, всю жизнь прожила в своей двухкомнатной квартире, доставшейся ей от родителей. Она была её крепостью, её гордостью.
– Говорит, Диме срочно деньги понадобились, – Паша провёл рукой по волосам. Дима – его младший брат, вечный искатель приключений и лёгких денег, который постоянно влипал в какие-то сомнительные истории. – У него там какой-то бизнес-проект прогорел, долги огромные. Вот она и… помогла сыну.
– Помогла? Паша, она осталась без жилья! Куда она теперь?
– К нам, – выдохнул он и посмотрел на меня виноватым взглядом. – Сказала, завтра вещи привезёт.
Воздух в нашей комнате-мечте вдруг стал тяжёлым и спертым. Я посмотрела на кроватку, на комод, на обои с лисятами. Моё гнездо, которое мы так старательно вили, казалось, вот-вот будет разрушено.
– Паша, как к нам? У нас же… ну, ты видишь. У нас однокомнатная, плюс эта маленькая комната для ребёнка. Куда мы её поселим?
– Я не знаю, Марин. Я сам в шоке. Она просто поставила перед фактом.
На следующий день, ровно в полдень, у подъезда остановилось грузовое такси. Галина Ивановна командовала двумя грузчиками, указывая на свои коробки, узлы и старый, обтянутый бордовым плюшем диван. Она вошла в нашу квартиру не как гостья, а как хозяйка, вернувшаяся из долгой поездки.
– Ну, здравствуйте, дети! – прогремела она с порога, сбрасывая на пол сумку. – Еле доехала, вся измучилась. Пашенька, сынок, помоги ребятам, а то уронят ещё моё сокровище.
"Сокровищем" оказался тот самый диван. Пока Паша и грузчики, пыхтя, затаскивали его в нашу узкую прихожую, Галина Ивановна прошествовала по квартире, проводя ревизию.
– Так, кухня маленькая, конечно. Ну, ничего, в тесноте, да не в обиде. А это что у вас? – она заглянула в нашу свежеотремонтированную комнатку. Её лицо не выразило ни умиления, ни радости за нас. Оно выражало деловую оценку. – Светленькая, хорошая. Окно большое. Сюда и поставим мой диван.
У меня перехватило дыхание.
– Галина Ивановна, это… это детская. Мы её для малыша готовили.
Свекровь посмотрела на меня так, будто я сказала какую-то несусветную глупость.
– И что? Ребёнок что, родится и сразу побежит в отдельную комнату? Первое время всё равно с вами в люльке будет. А то и до трёх лет некоторые с родителями спят, так даже врачи говорят, для психики полезно. Зачем ребёнку отдельная комната, если я могу в ней пока пожить? Мне же надо где-то спать. Не в коридоре же на коврике.
Она произнесла это так просто и безапелляционно, что я на секунду потеряла дар речи. Паша, зашедший в комнату, услышал последнюю фразу.
– Мам, ну мы думали… – начал он, но Галина Ивановна его перебила.
– А что тут думать, сынок? Я твоя мать. Я тебя вырастила, ночей не спала. Теперь вот без крыши над головой осталась, родному брату твоему помогла. Неужели я уголка в вашем доме не заслужила? Я же не навсегда. Так, временно, пока всё не утрясётся.
Её голос задрожал на последней фразе, и Паша тут же сник. Чувство вины было его ахиллесовой пятой, и мать прекрасно знала, куда бить.
В тот вечер комната с лисятами перестала быть детской. Бордовый диван-монстр занял центральное место, закрыв собой почти всю стену. Кроватку пришлось сдвинуть в угол, где она смотрелась сиротливо и неуместно. На комод легли не детские вещи, а стопка старых журналов и шкатулка свекрови с какими-то таблетками. Запах краски и нового дерева сменился на тяжёлый, застарелый дух нафталина и валокордина. Я смотрела на это и чувствовала, как внутри меня что-то обрывается.
Жизнь превратилась в нескончаемое испытание на прочность. Галина Ивановна быстро освоилась и начала устанавливать свои порядки. Утром она вставала раньше всех и гремела на кухне кастрюлями, готовя Паше на завтрак его любимую с детства манную кашу с комочками. То, что я готовила овсянку на воде, потому что следила за питанием, её не волновало.
– Мужика надо кормить нормально, а не этой твоей травой! – безапелляционно заявляла она, ставя перед сыном тарелку. Паша, чтобы не обострять, покорно ел.
Мои кулинарные привычки стали предметом её постоянной критики. Суп был "жидковат", котлеты "пресноваты", а салат из свежих овощей – "пустая еда, только желудок растягивать". Она начала закупать продукты сама. В холодильнике появились жирная сметана, пачки сливочного масла и копчёная колбаса. Мои контейнеры с брокколи и куриной грудкой задвигались в самый дальний угол.
– Пашенька, иди поешь, я тебе борща наварила, на настоящей мозговой косточке! А ты, Мариночка, что-то бледная вся. Может, тоже супчику? А то от твоих овощей совсем прозрачная станешь.
Я вежливо отказывалась, и она картинно вздыхала, обращаясь к сыну:
– Не понимает молодёжь своего счастья. В наше время за таким борщом в очередь бы стояли.
Личное пространство исчезло как понятие. Дверь в нашу спальню никогда не закрывалась. Галина Ивановна могла войти в любой момент без стука, чтобы спросить, где лежит соль, или просто рассказать, что показывали в её любимом ток-шоу. Если мы с Пашей вечером хотели посмотреть фильм, она усаживалась рядом и начинала громко комментировать происходящее на экране, а потом засыпала и начинала храпеть.
Однажды я вернулась с работы раньше обычного. Зайдя в квартиру, я услышала голоса из комнаты свекрови. Там сидели две её подруги, такие же бодрые пенсионерки. На журнальном столике стояла вазочка с моими любимыми конфетами, которые я покупала себе по чуть-чуть, и чашки из моего свадебного сервиза, который я берегла для особых случаев.
– …а я ей и говорю, – вещала Галина Ивановна, – что ж ты, Маринка, мужа голодом моришь? Посмотри, какой он худой стал! Так и до язвы недалеко. А она мне, представляете, про калории какие-то. Тьфу!
Подруги сочувственно качали головами. Увидев меня, свекровь ничуть не смутилась.
– О, Мариночка, а мы тут как раз чай пьём. Присоединяйся! Познакомься, это тётя Валя и тётя Зина.
Я с трудом выдавила из себя улыбку и, сославшись на усталость, ушла в спальню. Села на кровать и просто расплакалась. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Мой дом перестал быть моим. Он превратился в проходной двор, в общежитие, где я была бесправной соседкой.
Вечером я попыталась поговорить с Пашей.
– Паш, я так больше не могу. Она привела подруг, они пили чай из нашего сервиза, ели мои конфеты и обсуждали меня. В моём собственном доме!
– Марин, ну что ты такое говоришь? Она просто пожилой человек, ей скучно, хочется пообщаться. Не будь такой строгой.
– Строгой? Паша, она заняла комнату нашего ребёнка, она командует на моей кухне, она не даёт нам и минуты побыть вдвоём! Мы живём под постоянным надзором!
– Она моя мама, – это был его главный аргумент, который должен был перевесить всё. – Она помогла Диме, попала в сложную ситуацию. Мы должны ей помочь. Потерпи немного. Всё наладится.
Но ничего не налаживалось. Становилось только хуже. Галина Ивановна начала делать "улучшения" в квартире. Однажды я пришла домой и увидела, что мои светлые шторы в гостиной заменены на тяжёлые коричневые портьеры с ламбрекеном.
– Красота-то какая, лепота! – сияла свекровь. – А то висели у вас какие-то тряпочки бледные, как в больнице. А теперь богато смотрится, солидно!
Я чуть не закричала. Эти шторы я выбирала несколько недель, они идеально подходили к нашему интерьеру. А теперь комната стала похожа на купеческий дом из прошлого века.
– Галина Ивановна, зачем? Вы хотя бы спросили…
– А что спрашивать? Я же как лучше хотела! Для уюта. Неблагодарная ты, Марина. Я для вас стараюсь, а ты нос воротишь.
Паша, придя с работы, тоже был не в восторге, но вступать в открытый конфликт с матерью не решился.
– Мам, ну шторы были хорошие…
– Сынок, тебе просто непривычно! Зато теперь свет по утрам в глаза бить не будет, выспитесь хоть по-человечески.
И так во всём. Мои фиалки на подоконнике были объявлены "пылесборниками" и перекочевали на балкон, где быстро замёрзли. На их место водрузился огромный фикус в кадке – "для кислорода". Покупка новой бытовой техники тоже не обходилась без её участия. Когда сломался наш старый чайник, я хотела купить современный, стеклянный, с подсветкой. Но Галина Ивановна устроила скандал.
– Вся эта ваша химия! Стекло лопнет, пластмасса эта ваша ядовитая! Надо брать простой, эмалированный, как в старые добрые времена! Со свистком! Надёжно и проверено годами!
В итоге мы купили уродливый чайник в синий цветочек, который теперь оглашал всю квартиру пронзительным свистом.
Я чувствовала, как медленно схожу с ума. Я стала нервной, раздражительной. Мы с Пашей почти перестали разговаривать, потому что любой разговор сводился к его матери. Я запиралась в ванной, чтобы поплакать, или подолгу гуляла одна после работы, лишь бы отсрочить возвращение в мой чужой дом.
Точкой кипения стал случай с детскими вещами. Я начала потихоньку покупать одёжку для малыша. Хранила всё это в большом красивом коробе под нашей кроватью. Однажды я не нашла короб на месте. С ледяным ужасом я вошла в комнату свекрови. Мой короб стоял у её дивана, а сама она с увлечением перебирала крошечные боди и ползунки.
– Ой, Маринка, а я тут твоё приданое нашла. Решила посмотреть, что ты накупила. Ну и размеры! Да кто ж такое сейчас носит? Всё синтетика одна! Вот в наше время пелёнки были – ситцевые, фланелевые. Сами шили, с любовью. А это что? Деньги на ветер.
Она держала в руках крошечный белый комбинезончик, который я выбрала для выписки, и смотрела на него с пренебрежением. В этот момент во мне что-то сломалось. Не осталось ни терпения, ни вежливости, ни желания что-то объяснять.
– Не смейте трогать мои вещи! – прошипела я. – Это вещи моего ребёнка, и я не позволяю в них копаться!
Галина Ивановна даже бровью не повела.
– Ишь ты, какая нервная стала. Беременным нельзя так волноваться. Я же просто посмотреть хотела, как опытный человек. Посоветовать.
– Мне не нужны ваши советы! Мне нужно, чтобы вы оставили меня и мою семью в покое! Вы разрушили всё! Вы превратили нашу жизнь в ад!
Я выхватила у неё из рук комбинезон, схватила короб и выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Вечером состоялся самый страшный разговор в нашей с Пашей жизни.
Я сидела на кухне и молча смотрела в одну точку, когда он вошёл. Он уже поговорил с матерью, и лицо у него было серым.
– Марина, она плачет. Ты её очень обидела.
– А она меня не обидела? Она не обидела тебя, нашего будущего ребёнка? Паша, открой глаза! Она не "попала в сложную ситуацию". Она создала её сама! Она отдала все деньги своему непутёвому сыну, даже не подумав о себе, а теперь решила, что мы обязаны расплачиваться за её глупость своим спокойствием, своим домом, своей жизнью!
– Но Дима её сын…
– А ты не сын? Ты должен положить свою семью на алтарь её материнской любви к Диме? Паша, я так больше не могу. Я ухожу.
– Куда? – он испуганно посмотрел на меня.
– Не знаю. К маме, к подруге. Сниму комнату. Куда угодно, лишь бы не здесь. Ты должен выбрать. Либо я и наш ребёнок, либо твоя мама. Потому что вместе мы жить не будем. Никогда.
Я сказала это спокойно, без крика. И, кажется, именно этот спокойный, ледяной тон подействовал на него сильнее любой истерики. Он увидел, что это не угроза, а констатация факта. Он сел напротив, взял мои руки в свои.
– Я люблю тебя, – тихо сказал он. – И я не хочу тебя терять.
Мы проговорили почти всю ночь. Я рассказывала ему всё, что накопилось за эти месяцы – про шторы, про фиалки, про подруг, про постоянное чувство вины, которое она в нас воспитывала. Он слушал, и я видела, как пелена спадает с его глаз. Он, находясь внутри ситуации, просто не замечал масштаба катастрофы.
На следующий день Паша взял на работе отгул. Он нашёл в интернете несколько вариантов съёмных однокомнатных квартир в нашем же районе. Недорогих, без изысков, но чистых и светлых. Вечером мы сели за стол втроём. Я молчала, говорил только Паша.
– Мама, – начал он твёрдо, глядя ей прямо в глаза. – Мы с Мариной тебя очень любим. И мы благодарны за всё, что ты для нас сделала. Но жить вместе мы не можем. Это наш дом, наша семья. Скоро родится ребёнок, и нам нужно своё пространство.
Галина Ивановна нахмурилась, готовясь к привычной атаке.
– Ах, вот как! Я вам мешаю, значит! Родная мать стала в тягость! Выгнать решили на старости лет!
– Никто тебя не выгоняет, – так же спокойно продолжил Паша. – Я снял для тебя квартиру. Вот здесь, через две улицы. Мы с Мариной будем оплачивать её и помогать тебе всем необходимым. Ты будешь жить рядом, мы будем приходить в гости, ты будешь видеть внука или внучку. Но жить ты будешь отдельно. В своём доме.
Он положил перед ней на стол ключи. Свекровь смотрела то на ключи, то на сына. В её глазах стояли слёзы, но на этот раз они не вызвали у Паши привычного чувства вины. Он просто смотрел на неё с любовью, но непреклонно.
– Так значит, вы меня… на съёмную хату? – прошептала она. – После всего?..
– Мама, это лучшее решение для всех. Пожалуйста, пойми.
Она поняла. Может быть, не сразу. Следующие два дня она собирала вещи в гробовом молчании, демонстративно вздыхая и роняя скупые слёзы. Мы с Пашей молча помогали ей. Когда приехало такси, она обняла сына, на меня даже не посмотрела и вышла из квартиры.
В тот вечер, когда за ней закрылась дверь, в нашей квартире впервые за долгие месяцы наступила тишина. Настоящая, звенящая тишина. Мы стояли посреди гостиной и просто дышали. А потом я пошла в комнату с лисятами. Паша пошёл за мной. Вместе мы выкатили из неё уродливый бордовый диван. Вернули на место кроватку, расставили всё так, как мечтали. Комната снова наполнилась светом и запахом будущего.
Я подошла к окну и посмотрела на ночной город.
– Думаешь, она нас простит? – тихо спросила я.
– Думаю, со временем она поймёт, что мы спасли не только нашу семью, но и её тоже, – ответил Паша, обнимая меня сзади. – Мы спасли наши отношения с ней. Ведь на расстоянии любить гораздо проще.
И он был прав. Галина Ивановна, пожив одна, постепенно оттаяла. Она начала звонить, сначала с деловыми вопросами, потом просто так. Иногда даже спрашивала, как моё самочувствие. Мы заходили к ней по выходным, приносили продукты, Паша чинил ей кран или вешал полку. Она угощала нас чаем и уже не критиковала мою стряпню. Она снова стала просто мамой и бабушкой, а не захватчиком чужой территории. А комната с лисятами дождалась своего маленького хозяина, который теперь сладко сопел в своей кроватке под светом ночника-месяца. И никто больше не сомневался, зачем ребёнку нужна отдельная комната.
Читайте также: