Падение кумиров в ландыши
Она проснулась как от толчка, хотя никто не толкался. Шевелиться не хотелось категорически, потому что Антоний обнимал её с решительностью спрута, вцепившегося в долгожданную добычу.
О чём по утрам болтают молодожёны?
Могла, конечно, взглядом колыхнуть штору – это был навык, прокачанный до автоматизма. Но пиетет перед двигательной активностью, насыщающей ткани кислородом, заставил её протянуть руку и отдёрнуть край гардины.
Солнце смотрело на неё в упор, без стеснения. Марья так любила этот миг. Она улыбнулась ему, помахала рукой и послала мысленный приветик: “Свет наш солнышко! Ты ходишь круглый год по небу. Сводишь зиму с теплою весной. Всех нас видишь под собой”.
– Я ревную, – маслянистым со сна голосом провозгласил Антоний. – Знаю, дух солнца тебе аж два колечка подарил. Если бы ещё и третье, ты бы от него уже точно не отвертелась. Закоротилась бы в его системе. А он ещё тот собственник! Запер бы тебя в своём протуберанцевом мире без права переписки.
– Тошка, а ты знаешь, что Пушкин был солнцепоклонником? – парировала Марья, ловко меняя тему.
– Ну-у, смутно помню… В школе нам вдалбливали, что он «солнце русской поэзии». А, понял, ты сейчас закатишь лекцию на час и украдёшь у меня драгоценный утренний сон, ради которого я, дух океана, буквально прилёг на полчасика.
– Закачу! И украду! Надо же неуча океанического развивать! Иначе просидишь в воде, как рак, не подозревая о падении титанов.
– Ну давай, – тяжко вздохнул верзила и лёг на спину, приняв позу «внимаю, но при случае вздремну».
– Ну, я не буду тебе дословно пересказывать лингвистически-философское исследование Гершензона «Мудрость Пушкина», а стоило бы! – начала Марья с огоньком в глазах. – Этот человек очень трепетно отнёсся к гению-вестнику. Прикинь, он вывел, что у Пушкина была целостная «имманентная философия» и «термодинамическая психология». Как тебе?
– Что ж поделать… Учёный же. Они умеют людей терминами запугивать.
– Не бойся, я рядом! Ну так вот. В поэтическом слове Пушкина Гершензон увидел связь с «первобытным мифом». А главное, счёл, что «наше всё» раскрыл «огненную природу бытия». Для Пушкина солнце играло главную роль как источник жизни и творчества. Более того, перед смертью поэт набросал космогонический эскиз «Сотворение мира», который полярно расходится с библейской картиной. По его версии, солнце появилось первым и стало первотолчком: «Вдруг на небе блеснула яркая точка, она разгоралась боле и боле и стало солнце. Мир осветился... таковы были первый день и первая ночь».
Антоний причмокнул:
– То есть, центр и первопричину мироздания сместил на нашу “люстру”? Сотворил кумира?
– Именно. Некто Мурьянов посчитал, что Пушкин сознательно убрал Бога-творца, сделав солнце центральным событием. Помнишь, в пятом классе нас заставляли учить финал «Вакхической песни»: «Да здравствует солнце, да скроется тьма!»? Это же не просто красивый образ! Пушкин не удержался и выдал в эфир прямой мировоззренческий манифест о гелиоцентрической системе мира и разуме, побеждающем мрак.
– Это преступление?
– Ну-у-у, как посмотреть... Огнепочитание Александра Сергеевича закончилось тем, что он почувствовал себя «человекобогом», верившим, что только дух солнца Ярило способен преобразовать мир и давать жизненную силу всему сущему.
– Блин, насчёт жизненной силы процентов на восемьдесят так и есть. Думаешь, Ярило зазвал Александра к себе в гости, ошарашил и внушил ему чрезмерное почитание к себе? – лениво поинтересовался Антоний.
– Кто ж знает? Он помалкивал. Но в его сказках много чего зашифровано. А то, что без солнышка мы бы загнулись, это точно. Оно действительно жизнедарующе. Но речь исключительно о жизни тела и частично души.
– Короче, Пушкин отодвинул Бога?
– Я в детстве много думала, чем же так прогневил он Синклит света, что схлопотал пулю в живот от извращенца и мучительнейшую смерть? Неужто своей дурацкой юношеской богохульной поэмкой “Гаврилиада”? Но в подростковом возрасте бунт против вся и всех – как бы норма. И потом, любовь к Богу Пушкин ведь тоже демонстрировал. “В отцах-пустынниках” и “Пророке”, например! Помнишь, мы учили их наизусть в старших классах?
– Ты хочешь сказать, что Пушкин сместил фокус благоговения и благодарности и промахнулся. Вместо Бога попал в Солнце?
– Моя версия: Пушкин в своё время стал мощным авторитетом в русском обществе и мог оторвать массы от Бога, переориентировав их на поклонение Солнцу.
– Бедолага… Солнышко ослепило его, и он перестал воспринимать гораздо более живительный Свет Бога. Трагедия отступничества титана.
– Это было не отступничество, а недошедшесть. Не дошёл до Первосвета, а притулился к первому же “фонарю”.
– Значит, Марья Ивановна, доспать не получится... – с наигранной скорбью в голосе заключил Антоний. – Давай хотя бы поцелуемся. Чтобы лекция в памяти лучше отложилась.
– Засоня, – хмыкнула Марья, – ты не из океана вылез, а из медвежьей берлоги.
– Иди ко мне, а то солнце уже в меня успело силы богатырские влить!
Чечётка букета на столе
За завтраком он заявил с видом полководца, планирующего поход:
– Моя флотилия требует внимания. Или, если точнее, начинает скучать по моему грозному взгляду. Надо проехаться с инспекцией. Я отлучусь?
– А я уже схожу с ума по своему «Празднику сказок», – призналась Марья. – Сценарий отшлифован до блеска, роли расписаны. Пора бы собрать подготовительную команду.
– Начинай.
– Спасибо за соизволение!
– Бери любую мою яхту. Или даже лайнер, если захочется впечатлить команду масштабом.
– Знаешь, ассоциации с лайнерами у меня слишком… драматические, – поморщилась Марья. – Я, пожалуй, соберу ребят в «Рябинах». Тошенька, без обид?
– Ещё чего! – фыркнул он. – Даже если ты решишь побить меня своей дизайнерской сумкой, я не только не обижусь, но и восхищённо замечу твой безупречный вкус в выборе оружия. Значит, поживёшь у себя, мужа дожидаючись?
– А где ещё? Там пока Сашка устроился.
– А давай-ка я ему усадьбу подгоню впритык к «Рябинам»? – предложил Антоний с видом щедрого волшебника-недвижимщика. – Пусть у гения будет своё гнездо, куда он сможет наконец-то пригласить Дашу Петрову – желательно, в качестве жены. А то мается парень без своего угла. Ты же знаешь, я отношусь к нему как к приёмному сыну.
– У него, между прочим, есть папашка.
– Но мне хочется делать добро, Марья! – воскликнул Зотов, прижимая руку к груди. – Не подсекай благородные порывы!
– Ладно, стро́й, – сдалась она. – Участок там красивый. Я люблю там гулять. Сплошь ясени и дубы.
– В названии «дубы» как-то проигрывают, – тут же включился в Антонии креативщик. – Назовём поместье «Ясени»! Сегодня же распоряжусь начать работы. Через пару недель справим новоселье. А если повезёт, то и Сашкину свадьбу. Пусть уж окончательно очеловечится, глядя на мой блестящий пример!
– Радость ты моя, Антоньюшка, – умилённо протянула Марья, поглаживая его по могучей спине. – Сам гнездишься, и других подтягиваешь. Обнадёживающий симптом! Люблю тебя.
Антоний рассиялся улыбкой такой силы, что, казалось, вот-вот запустит фотосинтез у комнатных растений. Потянулся к ней через стол для поцелуя и опрокинул вазу с цветами. Не моргнув глазом, щёлкнул пальцами. Букет, лихо станцевав на столе чечётку, грациозно впрыгнул обратно в вазу, а вода испарилась со скатерти туда же.
Они попрощались на пороге «Птахи» долгим, нежным объятием, из которого, кажется, можно было сплести ещё пару счастливых сюжетов. А потом разбежались в разные стороны – творить каждый своё очередное маленькое чудо.
Георгины в апрельских «Рябинах»
В «Рябинах» было дремотно, как в кошачьей лапке у самого уха. Разгоревшаяся утренняя заря окрасила белоснежный дом, двор и сад в персиковые тона. Излёт апреля омолодил всё кругом и наподдал новой жизни каждой травинке, листку и цветку.
Хозяйка почти два года не была дома и с удивлением отметила, что сад не просто жив, а ухожен. Дорожки подметены, грядки с укропом и петрушкой политы, а её любимые георгины не только не погибли, а пошли в такой рост, словно готовились завоевать мир. На стеблях покачивались набухшие бутоны. Она поводила над ними руками, и они ускоренно раскрылись, как будто от пароля.
Марья поцеловала воздух возле ближних шапочек с нежнейшими их язычковыми и трубчатыми лепестками.
Потом сняла сандалии и побежала босиком по дорожкам и разнотравью, чувствуя, как земля отдаёт ей накопленное за её отсутствие тепло.
«Интересно, кто присматривает за усадьбой?» – мелькнуло у неё в голове, и в тот же миг она… наткнулась на садовника. В прямом смысле.
Благотворительный садовник
Он стоял в малиннике спиной к ней, здоровяк в шортах и майке, и с сосредоточенным видом обламывал сухие стебли, собирая их в пучок. Но слишком уж знакомой была та спина, и сильные длинные ноги, и плечи, и посадка головы на могучей шее. Слишком.
Марья дёрнулась исчезнуть, но он уже обернулся и радостно улыбнулся, словно ждал её. Избавился от стеблей, выпрыгнул на дорожку, снял брезентовые перчатки с застрявшими в них колючками. Подошёл. Притянул её, обнял.
У Марьи отнялся язык. Все слова вылетели их головы. Мозг выдал лишь:
– Т-ты сменил специальность? У меня нет денег платить садовнику. И я тебя не нанимала.
– А я на благотворительных началах, – парировал он. – Пойдём чай пить.
– В «Кедры»? Я туда больше не вхожа.
– В «Кедрах» теперь Саша с Дашей живут. Временно. Я им дом строю возле «Рябин». Название уже есть – «Ясени».
– Они поженились?
– Ничего ты о нашем сыне не знаешь, – покачал головой Андрей. – Расписались, но тайно, без шума. Сашка не любит огласки своих действий.
– А ты? У тебя же график…
– Я забросил свои обязанности. Андрик с Ваней справляются. Четверня им помогает. Доложили, что держава пока на плаву. В трудные моменты я их консультирую. Георгины для меня важнее мировой экономики.
Они вошли в дом, сияющий чистотой, словно его только что вылизал гигантский кот. Кругом ни пылинки, море цветов, ароматы весны.
Андрей сел на диван, усадил Марью рядом.
– Коротко. Когда я узнал, что ты умерла, у меня случилось помешательство. Да, я что-то там переломал, изрубил, сам себя изрезал. Хотел истечь побыстрее кровью и сдохнуть.
Он заплакал. Тихими, тяжёлыми мужскими слезами. Марья тоже разревелась. Когда оба умылись и успокоились, он продолжил.
– Я возненавидел себя за то, что, играя в благородство, собственноручно отдал женщину, которую люблю больше жизни, её давнему мучителю. И тем самым подписал ей смертный приговор. Я больше не хотел жить. Потом стал вместе огнятами и романятами искать твой след. Догадался, что Зуши тебя утащил и, скорее всего, реанимировал. Для меня забрезжила надежда. Я понимал, что ты, ожив, больше никогда не захочешь видеть меня, но смирился. Решил жить тут, где пахло тобой. Здесь мне становилось легче.
– Веся тоже тут?
– Не интересуюсь.
– Но она же твоя жена.
– Чего-о? Я распутал клубок и... выяснил, кто всадил в тебя тебе нож.
Он говорил через силу, выталкивая упиравшиеся слова.
– Самый большой, понятно, – я сам. Самый… коварный – Романов. А Веселина… – он замолчал, сжав кулаки. – Она нанесла прицельный контрольный. Ты от неё ну никак не ожидала столь чёрной неблагодарности.
Марья приложила ладонь к его губам, желая прекратить его мучения, он тут же схватил её руку и стал осыпать поцелуями. Она мягко, но настойчиво вырвалась.
– Андрей, давай без театральщины. Ты прекрасно знаешь, что я замужем. Роль Веселины во всём этом меня не волнует, потому что она женщина и с разумом не дружит, как и я. Но у вас троих даже лексикон был общий. Словно вы договорились о словаре, которым сподручнее всего было меня уконтрапупить. Например, то, что я вас с Романовым, бедняжечек, испепелила своей любовью. А тебя ещё и удавила. Это Весино словечко: я даже переспросила. Она подтвердила, что да, я была удавкой на твоей шее. И передала твои слова, что если она поможет тебе освободиться от этой петли, то ты на ней женишься. Вот Веселинушка и освободилась… Одним махом, радикально…
Разбор полётов
Андрей сидел с круглыми глазами. У него был спазм. Марья провела ладонью по его горлу, и окаменевшие мышцы тут же вернули себе эластичность. Он вяло сказал:
– Я ничего ей такого не говорил, Марья. Но она твоя дочь и ты по-любому её оправдаешь. Вина только моя. Вот дословная цитата из нашего разговора с Весей: “Между тобой и мной всегда будет та, которую я люблю. Это твоя мама. И эта диспозиция неизменна. Если только не вмешаются какие-то сторонние силы, чего я не хочу в принципе”. И она решила стать той самой сторонней силой.
– Это было отчаяние влюблённой женщины, только и всего. Я никого не осудила, Андрей. Просто во мне умерла прежняя Марья. Я уже другая. Теперь дружу с мозгами и думаю, а не только эмоционирую. И уже ни за что бы не померла от тройного предательства, а рассмеялась бы и убежала гулять по муравам. А потом с улыбкой вышла бы за Антония. И всех делов. А так пришлось сделать крюк через биологическую смерть Но мне не впервой. Как и тебе. Жизнь продолжается. Я на тебя не в обиде, Андрей, выдохни. Так случилось… Ты не просчитал ходы вперёд. Главное, что ты жив, я тоже, и наш проект золотого тысячелетия не гавкнулся, мы по-прежнему единомышленники и у нас впереди куча планов. Помнится, ты обещал помочь мне с “Праздником сказок”. Ещё не передумал?
Андрей удивился:
– Обещал? А, да, смутно припоминаю. Охотно впрягусь. Может, всё-таки чаю? Я ещё не завтракал.
– Сам приготовил или роботов завёл?
– По настроению сам, но таковое появилось только сейчас. Кстати, мой тебе подарок – кибер-стряпуха Аксинья. Её коронное блюдо – запеканки с ревенем и изюмом.
– Блин, слюнки потекли. А на меня же ты не рассчитывал?
– Рассчитывал. Я для чего тут поселился? Знал, что ты рано или поздно навестишь свой дом. Обнимемся?
Он протянул руки.
И Марья бросилась к нему. Они крепко-крепко обнялись, как два ветерана в боевых шрамах, когда-то стрелявшие друг в друга, но простившие.
– Я же так просила тебя не отдавать меня ему… – шепнула она.
– Уже миллион раз казнил себя за это. Не послушал своё сердце и твою мольбу, поддался голосу разума, мол, долг платежом красен. Забыл на миг, что мы с тобой отработали Романову все наши долги и с большим перехлёстом. Но мне тогда так стало жалко его. Его, а не тебя…. А когда спохватился, было уже поздно. Уйдёшь от Антония ко мне? – без подготовки, с каким-то детским всхлипом в голосе спросил он.
– Неа, Андрей. Разбить сердце Зотова мне Зуши не позволит. Я и сама не хочу. Тошка хороший и любящий. А ты не разбивай сердце Веселины. Она ради тебя родную мать в могилу свела. Покруче леди Макбет Мценского уезда.
Андрей взял её руку и повёл к столу. Тут же из ниши в стене выдвинулась роботесса в переднике с малинками на кармашке. Через минуту на столе дымились большие чашки с чаем, шкворчали на сковороде яишня с салом и зелёным луком, пыхали теплом вынутые из печи булочки и пирожки.
– С капустой есть?
– А как же.
– Так что с Веселиной? – беспечно спросила Марья, набив рот вкуснятиной. – Вы узаконились.
Андрей опустил свои васильковые глаза.
– Марья, ты навязала мне когда-то свою дочку, потакая её детскому капризу. Нельзя было так баловать детей, ломая чьи-то судьбы. Я всегда любил только тебя. Эти слова я говорил ей каждый раз, когда она прибегала типа меня спасать. Сообщил и на этот раз. И она, слава Богу, услышала. Я не видел её уже давно.
– Но Зуши сказал, что у вас с Романовым всё хорошо. И думать обо мне забыли.
– Я был женат, да. На своей чёртовой работе! Веселина в нахалку поселилась у меня. А я ночевал на своём рабочем месте. Оборудовал там жилой отсек. Не мог даже смотреть на неё, не то что спать. Выгорел!
– Веся не явилась на мою свадьбу. Бажена тоже. Я подумала, что вы, мужья, не пустили.
– Ни Баженой, ни Романовым не интересуюсь. Мы практически прервали общение.
Марья помолчала, потёрла смущённо лоб и наконец исторгла из себя трудную фразу:
– Даже не знаю, легче мне стало или тяжелее. Если бы ты был счастлив с Весей, как Романов с Баженой, было бы не так обидно… Жертва не напрасная.
– По мне уж лучше жить одному, чем с той, которая убила мои надежды…Хотя я убил их сам. Так честнее. Ну так что по сказкам?
– А, да. Слушай, монарх-патриарх. А давай побродим! Ты превратил мой заросший сад в эдем. Хочу любоваться этой красотой.
– Айда! – он светло улыбнулся, и в этой улыбке была вся их общая история – море счастья, глубокие раны, прощение и тихая радость оттого, что они могут бродить вместе по саду.
Марья взяла его под руку. И они двинулись петлять между рябинами, георгинами и прочими куртинами.
Философские баталии с переходом на личности и захватом газонов
Вдруг она остановилась как вкопанная и завопила так, что у ближайшей рябины листья зашелестели от испуга:
– Андрюшка, я верю в твою искренность! Пусть и вывернутую наизнанку. Но вникни же, наконец, раз и навсегда: я не шест, вокруг которого всё вертится! И ты – не несущая опора мироздания! И Романов – не свет в конце туннеля! Неужели ты не видишь, что жизнь с завидным постоянством, безжалостно и методично пытается вбить в нас простую истину, чтобы мы не путали быка с индюком? Опорой должны быть не исключительно мы друг для друга, а Бог для каждого! А до нас, видимо, доходит медленнее, чем улитка до танка. Что ж, будем учиться. Снова и снова. Пока не посинеем от просветления!
– Погоди… То есть, я сделал тебя своим идолом, а ты – Свята? – уточнил Огнев с видом человека, внезапно сложившего два плюс два. – И когда нас выбили друг из-под друга, как подпорки из штакетника, мы благополучно сложили лапки, а кое-кто даже испустил дух?
– В точку! Ты сделал меня своим кумиром и меня же принёс в жертву на алтарь своих абстракций – этического долга, благородства, жалости к этому… э-э ... Романову. А я, получив от вас обоих по полной программе, взяла и сломалась. Потому что опора у нас была не из божьего гранита, а из песка, да ещё и в сезон дождей!
Андрей сорвал кленовый листок и принялся крутить его за черенок с таким напряжённым видом, будто это был сложнейший философский трактат в миниатюре. Наконец с некоторым усилием разлепил губы:
– Так… Кажется, дошло. Наша трагедия не в том, что мы любим, а в том, что мы сверх-возлюбили, возведя тварное существо в ранг Абсолюта. Мы, выходит, подменили истинную веру, а потом удивляемся, отчего наш жизненный храм дал такую трещину, что все мыши разбежались. Мы поклоняемся творению, а не Творцу – вот и весь расклад.
– И мы если не усвоим этот урок, – подхватила Марья, – он будет повторяться с нарастающей интенсивностью, пока мы, дубинноголовые, не поймём простую и страшную истину: никакой человек не выдержит тяжести быть богом для другого. Настоящая опора – та, что не сбежит в самый ответственный момент, потому что находится за пределами нашего с тобой миропонимания!
Марья остановилась и выразительно посмотрела в его синие глаза, пытаясь прочитать в них согласие.
– Наше исцеление начнётся, Андрюша, не тогда, когда мы снова будем вместе, а когда каждый из нас, в гордом одиночестве, научится стоять на чём-то незыблемом! И только тогда мы сможем быть вместе – не как два покалеченных идола, а как два цельных человека, свободно выбравших друг друга!
И тут его прорвало. Он внезапно подхватил её под коленки и под мышки и с победным кличем принялся кружить по аллее. Марья завизжала так, что с ближайшей сосны слетела встревоженная белка.
Его понесло на газон под развесистым платаном, и они шумно рухнули в буйно разросшуюся синенькую горечавку и в ландыши, вымахавшие чуть ли не по пояс.
– Отпусти, дурачина! – попыталась она вырваться из его железных рук, но у мошки, попавшей в лапы к пауку, было бы гораздо больше шансов на спасение. Его жадный поцелуй обездвижил и опьянил Марью куда эффективнее, чем все философские трактаты мира.
Романова и Огнева принимать в год по чайной ложке
– Так-так-так! – услышали они злорадный, до боли знакомый, вкрадчивый баритон. – Наш пострел везде поспел и занят, как я погляжу, своим излюбленным делом – соблазняет замужнюю бабёнку! А меня, старого грешника, пустите к себе погреться?
– Романов! – выдохнули они в унисон, и в этом слове поместился целый спектр эмоций – от ярости, стыда до какого-то чёртового облегчения от того, что пьеса, похоже, обретает новый, ещё более безумный смысл.
Андрей помог Марье подняться, отряхнул соринки с её платья. Она, не обращая внимания на Святослава, сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:
– Утром у нас с Зотовым вышёл разговор о Пушкине. Великий писатель сотворил кумира из солнца и поймал пулю животом. Живот – это жизнь. А мы трое, тут присутствующие, кумирили друг дружку. Ну и получили на орехи. Однако Пушкин с его «Да здравствует солнце, да скроется тьма!» хотя бы выбрал для поклонения нечто величественное – светило, дающее жизнь всему миру. Это была ошибка титана. А мы, не мудрствуя лукаво, назначили идолами друг дружку – со всеми нашими недостатками, страхами и предательствами. И заработали... да, заслужили хаос, боль и комедию положений.
Она протянула руку Андрею, и они, вернувшись на дорожку, пошли дальше. И Марья чуть громче, чем следовало, резюмировала:
– Это прекрасная и поучительная история о том, что, когда два «божка» сталкиваются лбами, первым делом они требуют друг от друга жертв, а потом падают в ландыши, чтобы их тут же застукал третий, такой же неудавшийся божок.
Романов перегнал их и загородил дорогу:
– А выслушать мою версию событий?
Марья, красная, как помидор, опустила глаза и ответила:
– Время говорильни исчерпано. У меня обед по расписанию. Бывайте!
Крутанулась… и осталась. Ибо оба экс-мужа крепко держали её за руки и были настроены решительно.
– Пустите! – истошно закричала она. – Огнев и Романов! Я не могу принимать вас лошадиными дозами. Только в год по чайной ложке!
Продолжение следует.
Подпишись – и случится что-то хорошее
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется