Рассказ основан на реальных событиях.
1940 год, Воробьёво
- Зойка, Ванька, а ну, домой! – крикнула Люба. Она вышла во двор, оглянулась и покачала головой.
Нет никакого сладу с этими разбойниками! Ладно Ваня, ему и четырёх нет, ещё мало, что соображает, но Зойке-то уже восемь, взрослая девчонка и рослая, а головёнка пустая. Сама со двора убежала, вопреки родительскому запрету, ещё и брата за собой потащила.
Убедившись, что детей во дворе нет, Люба вышла на дорогу и грозно огляделась. Ещё и ветку с дерева сорвала для пущей убедительности.
- Зойка, ты где? – снова крикнула женщина.
Тут за калитку соседка вышла. Поглядела она на Любу и усмехнулась.
- Ох и горластая ты, Люба! Чего орёшь-то? – воскликнула женщина. – Всю улицу на уши поставила.
- Тебя, чай, разбудила? – насмешливо произнесла Люба. – У тебя ж, Фроська, и забот никаких нет - сходила на утреннюю дойку и спи себе. А у меня детей полон дом!
- Так уж и полон, - фыркнула Фрося, - двоих всего родила, а нос задираешь!
- А хоть бы и двоих, - с презрением ответила Люба, - ты и одним-то не разжилась. Ни одному мужику не нужна, не позарился никто. Хоть бы уж для себя родила, да никто племенным быком для такой сплетницы быть не хочет.
Вспыхнули щёки Фроськи алым румянцем. Захотела она чем-то обидным ответить соседке, пусть бы задело её за живое, да ничего не придумала, кроме как за Алексея, мужа Любкиного зацепиться.
- Ох и грубиянка ты, Люба, - прищурившись, воскликнула Фрося, - и язык у тебя будто помело. Погляди на себя – лицо потное, голова нечёсаная. Старуха, одним словом! Бросит тебя Алексей, хоть и калечный, а покраше себе найдёт.
- Покраше? – усмехнулась Люба. – Это ты про себя что ли?
- А чего ж на меня? – ехидно заметила соседка. – Тут и других хватает баб, чистеньких да аккуратных. Одна ты ничего не видишь.
Показалось Любе, что не просто так Фрося языком мелет. Словно знает о чём-то, а недоговаривает. Вон как глазами вращает и улыбается ехидно. Неужто, правда Алексей присмотрел себе зазнобу?
От одной мысли о возможном загуле мужа Любу бросало в дрожь. Ревнивая она была, да горячая. Никогда Алексей не давал ей повода усомниться в его верности, но стоило кому обронить неловкое слово, как крохотная искорка в душе супруги моментально разгоралась. Она превращалась в бушующее пламя и сжигала всё вокруг.
Вот и сейчас слова Фроси стали той самой искрой. Был бы рядом Алексей, тут же получил бы по первое число – и не важно прав он, или виноват. Но где он сейчас, её муж-то? Потому и кинулась Любка на соседку с веткой.
- Ах ты ж сплетница!
- Да ты ума лишилась! – завопила от боли и страха Фроська. Стала она защищаться, но при том норовила обидчицу ударить побольнее. Выхватила ветку, на землю бросила, но драка на том не закончилась, ещё пуще бабы разошлись.
- А я-то при чём, коли муженёк твой на баб чужих смотрит! – продолжала визжать сплетница Фрося. – Что знаю, то и говорю. Погоди, придёт время, сама увидишь, реветь будешь, пожалеешь, что меня не слушала.
В таком бешенстве была Люба, что не заметила, как дети подошли. Ваня малой заплакал, а Зоя кинулась разнимать мать с соседкой.
- Мамка, тётя Фрося! Вы чего! – плакала девочка, оттаскивая мать.
Как поняла Люба, что в потасовке дочке-то тоже перепасть может, сразу отскочила в сторону. Нипочём бы не отпустила она обидчицу, кабы не дитя. А вот за Зойку побоялась. Загородила собой девочку и кулаком погрозила соседке, на том и разошлись.
****
Дом мог сотрясаться от грозных материнских окриков, но такая уж была Люба – громкая, горячая, как пламя. Но, выпустив пар, она тут же становилась улыбчивой и весёлой, будто бы даже озорной. Она целовала детей, ластилась к мужу, и работа по дому и на огороде в её руках спорилась.
Алексей тоже привык к взрывному характеру жены. Такой он полюбил её много лет назад, и чувства его с годами не угасли. Он-то спокойный мужик был по складу, впрочем, духом сильный, да и физически крепок. Вот только руки Алексей лишился много лет назад, когда в рукопашную столкнулся с волком, спасая колхозных телят.
Оказавшись без руки, он не стал немощным или слабым. Работал Алексей не хуже других, в колхозе его ценили и уважали. Да и характер был у него каменный. Слово своё он всегда держал, поступал по-справедливости, перед трудностями не пасовал.
Впрочем, оставшись с одной рукой, Алексей не испытывал недостатка в женском внимании. Девчатам он нравился, ведь был красив лицом, широк в плечах, да и ростом удался.
Люба Лаврухина, самая озорная и шебутная девчонка в Воробьёво, всегда нравилась Алексею Михайлову. Но самое главное, что верная она была и преданная, к тому же искренняя, без камня за душой. Что думала, то и говорила.
А ещё вдали от чужих глаз Люба становилась такой ласковой, мужа обихаживала и берегла. Всегда с почтением и любовью относилась к Алексею, доброе слово находила, когда супруг не в духе был. Потому потерпеть, пока жена бушует, мужу не составляло труда.
Любил он её нежно, о других женщинах и думать не хотел. Уверен был, что со своей Любушкой проживёт долгую жизнь – сладкую и счастливую. Вот только у судьбы на каждого свои планы.
***
В тот день завела Люба детей в дом и наказала по хозяйству помочь. Мать уж и забыла, что отругать собиралась Зойку с Ванькой за долгую отлучку со двора. Сама же села к зеркалу, неожиданно притихшая и задумчивая. Глянула женщина на себя и поморщилась.
"А ведь права Фроська, на старуху я похожа, - подумала Люба, - страшная стала, волосы неприбраны, лицо на жаре вечно в поту. А ведь я ещё молода".
Подумала она в ту минуту о муже. Красивый он мужик, хотя и с изъяном. Люба порой смотрела на него, и сердце ёкало от счастья. А когда ночами прижималась к нему, такому сильному и крепкому, усталость проходила, дурные мысли отступали, бессонницу, как рукой снимало.
"А сам Лёшка-то думает обо мне, как я о нём? Любуется ли?" - мысленно задала себе вопрос женщина, и отражение в зеркале тут же дало ей ответ.
Вот же несправедливо жизнь устроена! Красивая Люба женщина, уж во сто крат краше той же Фроське. Вот только хороша она, когда кудри навиты, платье новое надето, румяна на лице. Но стоит пойти в огород – вся красота мигом слетает. Лицо красное в поту, во всем облике небрежность, будто бы неопрятность.
А тут же мужик, если хорош, то всегда хорош. Алексей, когда дрова рубит, да одной рукой при том управляется – любо, дорого смотреть. Ещё ведь краше становится. И пятна пота на его рубахе вовсе не портят.
- Неужто правду сказала Фроська, что Алексей мой на других смотрит? - пробормотала Люба, продолжая смотреть на своё отражение, - ведь и молодухи у нас ходят, которым всё нипочём. Да и семейные наши женщины, когда в люди выходят, приукрашиваются.
Вскочила Люба со стула, налила таз воды и давай намываться. До бани долго ждать – не ходить же страшной! Грязь-то тут не только огородная, после драки с Фроськой есть от чего отмываться.
Более менее привела себя женщина в порядок, причесалась, сарафан достала почти новый. И, казалось бы, успокоиться надо, но душа всё равно не на месте была.
***
- Любушка моя, - шепнул Алексей, вернувшись домой. Он обнял жену, сразу заметив, какая она нарядная.
Приобнял Алексей жену, шепнул ласковое слово на ушко и сел к столу. Тут Ваня пробегал, схватил его отец одной рукой и на колени к себе посадил, по макушке потрепал.
- Ну чего, сорванец, признавайся, - с шутливой строгостью спросил Алексей, - чего натворил сегодня?
Ванька залился весёлым смехом и посмотрел на отца.
- Ваня хорошо себя вёл и не шалил, - с улыбкой произнесла Зоя, подойдя к отцу.
- Доченька, красавица ты моя, - ответил Алексей, с гордостью глядя на дочь. Он придерживал рукой сына, поэтому не мог привлечь к себе девочку. Зоя это поняла, поэтому подошла сама и прижалась к отцу.
Сердце Любы трепетало от счастья. Она всей душой любила свою семью, и очень ценила такие моменты. Сейчас ей совсем не хотелось ругаться, хотя Зойка так и не выполола траву, что ей было велено. А Ванюшка добрался до варенья и пролил часть на пол. Сейчас Любе было хорошо, спокойно, а на душе царила благодать. Но в какой-то момент всё изменилось.
- Пап, когда ты сможешь прийти в школу? – спросила Зоя. – Вера Павловна спрашивает.
На мгновение Любе показалось, что Алексей вздрогнул. Она с удивлением поглядела на него.
- Зачем это отцу в школу к тебе идти? – спросила мать. – Ты набедокурила там что ли, а мне признаваться боишься? Отчего не меня зовёт?
- Нет, - весело засмеялась Зоя, - просто папа наш скамейки для школы делал, пообещал еще прийти, а всё не идёт.
- Скамейки? – удивилась Люба. – Какие ещё скамейки? У отца вашего одна рука, а он скамейки для всей школы мастерит?
- Да ладно тебе, - поспешил успокоить жену Алексей, - там делов-то раз плюнуть. И не делал я их, а чинил, что сломали ребятишки, они же у меня на подмоге, считай, я только командовал.
- И делал! Новые делал! Помню, три дня подряд в школу ходил и делал, делал, делал! – воскликнула Зоя и чмокнула отца, страшно гордая за него.
Алексей почему-то покраснел. Люба же непонимающе глядела на него и на дочь.
- Три дня делал школьные скамейки? – возмутилась она. – У тебя своих дел невпроворот, а ты с одной рукой ещё и помогаешь всем? Ох, пойду-ка я в школу и скажу пару словечек. Да так скажу, что тебя обходить стороной будут!
- Полно тебе, Люб, - с досадой отмахнулся Алексей, - потому я и не говорил тебе. Помог, не убыло от меня. А Зое-то хорошо, что её папка скамейки делает.
- Очень хорошо, - пискнула девочка.
Махнула Люба рукой, поняла, что бессмысленно спорить. Вот такой у неё муж. Ни один мужик в селе, даже с двумя руками, на такое не способен. А вот Лёшенька её – он особенный.
И хотя всё со скамейками стало понятно, Люба почувствовала какой-то холодок на душе. Что-то взволновало её, да к тому же очень неприятно. Подумала она, что как это беспокойство связано с тем, что сегодня Фроська говорила.
****
Конечно же, ситуация со скамейками вскоре забылась. Да и Фроськины слова остались в прошлом, тем более что не всё, сказанное сплетницей, Люба запомнила. Соседка старой девой была, потому и характер такой склочный имела. Чужими жизнями всё жила, косточки людям перемалывала. А счастливые семьи так вообще Фроське покоя не давали. Так чего ж слушать её?
И всё же после того самого дня сама не своя стала Люба. Она теперь почти не скандалила дома и не бранила детей. Задумчивая стала, всё будто прислушивалась к себе.
ПРОДОЛЖЕНИЕ