Брауншвейгское семейство… Незадолго до восшествия на престол Елизаветы Петровны это имя было у всех на слуху. Принц Антон, его жена принцесса Анна, их сын младенец-император Иван III (в те времена счет Иванов вели от Ивана Грозного, а не от Ивана Калиты), и их дочь новорожденная великая княжна Екатерина. Целый год эта семья правила Россией, пока что-то не пошло не так.
Милославские берут реванш
По мысли императрицы Анны Иоанновны Брауншвейгскому семейству должна была перейти корона Российской империи. Анна твердо решила: потомкам Петра, потеснившего на престоле её отца, на русском троне не бывать! Она, Анна, восстановит справедливость. Она пресечет линию потомков своего дяди Петра I (Нарышкиных) и утвердит линию своего отца Ивана V (Милославских), поскольку появление на Руси «младшего царя» Петра рядом со «старшим царем» Иваном было незаконным.
Анна Иоанновна была спокойна: судьба династии в её, Анны, редакции находилась в надежных руках её «милого друга» Бирона, который, несомненно, после её ухода (а он близок, ибо недуг почечный одолевает, и голова всё чаще тяжелеет, и возраст уже немалый - давно перевалило за сорок пять!) сумеет отстоять права Милославских и поддержит младенца Ивана на троне его прадеда! Ах, как жестоко она ошибалась. Подвели её все. Сначала Бирон, ненависти к которому со стороны всех её подданных она недооценила. Он возомнил себя правителем и по прошествии трех недель «правления» был низвергнут. А вслед за ним и племянница, юная Анна Леопольдовна, ставшая после Бирона правительницей при младенце императоре и оказавшаяся безвольной пустышкой, не способной не только управлять государством, но и элементарно защитить своего ребенка. Но давайте обо всем по порядку.
Император Иван III
Только вступив на престол, Анна Иоанновна сразу озаботилась преемственностью своей власти. Сама императрица лишилась мужа практически сразу после свадьбы, поэтому собственного потомства у неё не было.
Зато оно было у её старшей сестры - деятельной и решительной женщины, с которой Анна всегда брала пример. Именно сестра убедила Анну избавиться от Верховного тайного совета, от ненавистных Долгоруковых и Голицыных, которые вознамерились ввести в России конституцию и совершить первую в России революцию, лишив монарха власти. Именно сестра заставила робкую, боящуюся как бы чего не вышло Анну опереться на верных дворян и гвардию и открыто противостоять «верховникам», порвав их Конституцию («Кондиции»), которая ещё чуть-чуть и была бы принята всеми сословиями, Сенатом и Синодом с преобразованием России в конституционную монархию по английскому образцу. Сестра оказалась права - на открытый бунт после срыва их планов Долгоруковы и Голицыны не решились и вскоре кончили свои дни на плахе и в ссылке.
И вот теперь, выбирая себе преемника, она обратилась к «десцендентам», как тогда говорили, старшей сестры Екатерины. Екатерина давно жила в Петербурге с дочерью Анной. Её брак с Мекленбургским герцогом Леопольдом, устроенный дядей Петром I в политических интересах, оказался неудачным, и Екатерина сбежала от мужа назад в Петербург, формально оставаясь герцогиней Мекленбургской. Её дочь, подросшая малышка Анна, и должна была теперь продолжить линию Милославских на русском троне. С этой целью императрица начала подбирать 14-летней племяннице мужа.
С подачи её приближенного Карла Лёвенвольде, щедро проплаченной Австрией, стремившейся упрочить влияние на антифранцузскую политику России (Лёвенвольде был одним из доверенных лиц Анны Иоанновны и служил ей по дипломатической части, он же основал Измайловский полк, ставший главной опорой российского трона), императрица выбрала на эту роль младшего сына Брауншвейгского герцога принца Антона-Ульриха. Молодой человек, которому на тот момент было 19 лет и который ровным счетом ничего из себя не представлял, был тут же выписан в Россию и остался жить при дворе, был определен в воинскую службу под началом фельдмаршала Миниха, через несколько лет произведен в генералы и, наконец, по прошествии шести с лишним лет жизни в России обвенчан с племянницей императрицы Анной Леопольдовной. Мужу на момент брака исполнилось 25 лет, жене 20. Через год у них родился сын Иван, а ещё через два месяца императрица Анна Иоанновна на 48-м году жизни скончалась от инсульта, спровоцированного обострением давно мучавших её подагры и массивных и острых камней в почках, приведших к резкому гипертоническому кризу. Умерла она, будучи уверенной, что её трон теперь навеки останется в руках старшей линии дома Романовых - Милославских.
По её завещанию двухмесячный младенец Иван был провозглашён императором, а регентом при нем был назначен Бирон. Среди приближенных покойной Анны Иоанновны, не любивших Бирона, тут же составился заговор против него во главе с фельдмаршалом Минихом и через три недели Бирон был свергнут, а регентшей при императоре Иоанне стала его мать Анна Леопольдовна. Началось правление Брауншвейгского семейства.
Lestocq the Kingmaker
Великая княжна Елизавета, дочь Петра I и Екатерины I, не могла спокойно смотреть, как российский трон снова уплывает из её рук. Ей шел уже 32-й год, для XVIII века возраст практически пенсионный. Сначала её потеснил племянник Петр II, потом двоюродная сестра Анна Иоанновна, и вот теперь ещё одна племянница и её малолетний сын. Великая княжна корила судьбу, смирилась со своей долей бедной родственницы и так и осталась бы ей при дворе императора Иоанна Антоновича, если бы не один человек, вернее, два. Звали их Иоганн Лесток и Жак-Иоахим де ла Шетарди. Первый был личным врачом княжны и её ближайшим доверенным лицом, второй французским посланником при дворе Анны Иоанновны и в настоящий момент при дворе Ивана III (VI), возглавляемом Анной Леопольдовной.
Лесток, сын французского гугенота, бежавшего от преследований в Ганновер, приехал в Россию ещё при Петре, был им назначен врачом к императрице Екатерине и своим легким нравом и учтивым обхождением заслужил её дружбу. Юный повеса жадно поглощал светские удовольствия до тех пор, пока не соблазнил жену и дочерей любимого шута Петра I Лакосты, чем заработал гнев царя и ссылку в Казань, где и провел шесть лет до смерти Петра и воцарения Екатерины. Екатерина вернула его из ссылки и назначила личным врачом своей дочери, 15-летней великой княжны Елизаветы. Лесток стал её ближайшим другом и вернулся к жизни «светского льва». Вскоре он стал одним из влиятельнейших лиц петербургского света, которого придворные партии использовали для «пиар-компаний»: каждое брошенное Лестоком «в нужных кругах» слово о делишках той или иной особы - неважно, правдивое или выдуманное - «уходило в народ» и имело большое влияние на «формирование мнений».
Time for action
После свержения Бирона Лесток почувствовал, что настал его звездный час. Когда однажды великая княжна Елизавета Петровна поплакалась ему о своей незавидной доле при дворе Ивана VI, Лесток в ответ намекнул ей, что положение не так безнадежно, как кажется. Иван VI слишком мал, его маман Анна Леопольдовна слишком глупа, и сам Бог велел дочери Петра убрать их с дороги, тем более, что падение могущественного Бирона ясно продемонстрировало, как это, оказывается, легко и просто.
— Но как? — недоверчиво спросила Елизавета,— Ни Остерман, ни Миних не позволят покуситься на Брауншвейгское семейство. У них власть, у них армия. Что я могу против них?
— Армию можно перекупить, — вкрадчиво ответил Лесток.
— На что?! - с досадой воскликнула Елизавета. - Я едва свожу концы с концами!
— У Вашего Высочества есть преданный друг, - спокойно продолжил Лесток. - Это маркиз Шетарди. Он готов предоставить Вам неограниченный кредит в обмен на обещание, что, став императрицей, вы разорвете заключенный нынешним правительством союз России с Австрией и Пруссией и подпишете договор о дружбе с Францией. За такую услугу маркиз готов заплатить любую цену.
На деньги маркиза Шетарди Елизавета стала щедро одаривать офицеров и гвардейцев Преображенского полка. Через полгода этого груминга преображенцы были готовы на любые «подвиги», лишь бы только сохранить шикарную жизнь под покровительством дочери Петра.
Лесток же вовлекал в заговор всё больше и больше народу, обещая свободу от засилья немцев, остерманов, минихов, брауншвейгцев. Чтобы сделать свою антинемецкую демагогию ещё более убедительной, он стал называть себя «Иван Иванович Лесток», и дела «русской партии» пошли в гору.
Очень скоро в заговоре не участвовал только ленивый. Но Анна Леопольдовна оставалась выше добра и зла. Елизавета, наверное, втайне недоумевала, как можно быть такой «безмозглой фифой». И методично делала свое дело. Хотя на последний шаг, даже под нажимом Лестока, никак не решалась. В случае провала Остерман не оставит от неё мокрого места. Возможности этого человека она прекрасно знала. Близилось Рождество 1741 года…
«Ай-я-яй, сестрица!»
Анне Леопольдовне неоднократно говорили, что цесаревна Елизавета готовит заговор.
Архиепископ Амвросий убеждал её принять меры и сам деятельно изобличал Елизавету, за что потом и поплатился арестом и ссылкой (он был прощен после покаяния, которое было искренним, поскольку он понял, что все свои силы положил на метание бисера перед недалекой и глупой пустышкой).
Глава правительства Андрей Иванович Остерман тоже пытался убедить Анну Леопольдовну покончить с Елизаветой. Всегда осторожный Остерман, который с петровских времен «лавировал между струйками» и оставался у власти после падения всех петровских любимцев, сейчас, встав у руля государства, занял однозначную позицию и пытался защитить в первую очередь себя. Ему вторил и фельдмаршал Христофор Миних, который был особенно близок к Анне Леопольдовне после устранения ненавистного Бирона. И хотя Остерман сумел сместить его с поста главы правительства и сам занять эту должность, в вопросе противодействия Елизавете они были едины, поскольку она представляла угрозу для них обоих. Придя к власти, Елизавета жестоко поквитается с ними.
Изо всех утюгов кричали: Елизавета готовит заговор! Но Анна Леопольдовна была выше добра и зла. Она, похоже, искренне не понимала, что в случае успеха заговора пострадает в первую очередь её ребенок, и что она обязана любыми средствами защитить его. Видимо, материнское чутьё не было заложено в генах её немецких родственников по отцу, хотя их династия и вела генеалогию от славянского правителя Померании Никлота, но, видимо, за пять веков правления Мекленбургом славянские гены полностью исчезли из их крови. Вместо того, чтобы немедленно арестовать Елизавету и всех её подручных и заточить их надежно и пожизненно в какой-нибудь дальний монастырь, Анна решила «поговорить с сестрицей», погрозить ей пальчиком и сказать «ай-я-яй». По её мысли, «сестрица» должна была зардеться краской стыда и сказать «я больше не буду, честно-честно».
Чувствуя холодное дыхание монастырской тюрьмы и слыша в ушах ледяной голос Остермана «заковать в кандалы и содержать в особой строгости», Елизавета была в ударе:
— Вам ли, Шура, не знать, как я люблю Остап Ибрагимыча… пардон… Тебе ли, сестрица, не знать, как я люблю твоего сына и нашего императора, малютку Иоанна Антоновича, и какие нежные чувства питаю к тебе, моя милая, милая сестрица. Весь этот навет подстроен Остерманом и Минихом. Андрей Иванович мастер на такие дела.
— Учти, сестрица, если слухи о твоих с Лестоком замыслах не прекратятся, я не смогу защитить тебя от Андрея Ивановича.
— О, не волнуйся, сестрица, они прекратятся довольно скоро.
К сожалению, наивная 23-летняя Анна не поняла зловещего обещания своей 31-летней тетушки…
Вернувшись домой, Елизавета немедленно вызвала к себе Лестока.
— Ждать более нельзя, - объявила она ледяным голосом. - Собирайтесь, мы идем к преображенцам. Если мы сегодня же не покончим с Брауншвейгским семейством, то завтра Остерман покончит с нами.
Лесток ликовал.
Прямо из казарм заговорщики во главе преображенцев отправились в Зимний дворец, на второй этаж, в покои правительницы, а также в расположенные рядом покои её мужа и покои годовалого императора.
Открыв глаза, Анна Леопольдовна увидела в ярком свете десятка подсвечников фигуру великой княгини Елизаветы, а за её спиной толпу гвардейцев Преображенского полка. Она всё поняла. В ужасе попыталась вскочить с постели спавшая рядом с ней её ближайшая подруга, фрейлина и влиявшая на её решения статс-дама 22-летняя Юлианна Менгден, но один из гвардейцев исполинской рукой преградил ей путь.
— Вставай, сестрица! Я решила не дожидаться гнева Андрея Ивановича.
— Умоляю, — взмолилась Анна Леопольдовна,— пощади моего сына и Юлианну.
— Обещаю не сделать им никакого вреда, — царственно произнесла Елизавета, — Уведите её!
В ту же ночь были арестованы главные враги Елизаветы - «старцы» Остерман (55 лет) и Миних (58 лет). Их обвинили в государственной измене и приговорили к смертной казни, которая в последний момент, прямо на эшафоте, была заменена ссылкой в Сибирь.
Вместе с ними в ссылку отправились все члены их семейств. Исключение было сделано Лестоком для младшего сына Остермана Ивана. Ему оформили заграничный паспорт и отправили в Голландию, куда его отец уже давно перевел все свои капиталы с предписанием голландскому банку выдать деньги только лично ему или его сыну. Русскому посланнику в Амстердаме ушло секретное приказание дождаться получения Иваном Остерманом отцовских капиталов, после чего схватить его и вместе с деньгами переправить в Россию.
Конец истории
Остерман был сослан в Берёзов, туда, куда за пятнадцать лет до этого сам он отправил в ссылку своего врага Александра Меншикова. И там же, как и Меншиков, он вскоре скончался. Его сын Иван, предупрежденный послом в Амстердаме о коварных планах Лестока, в банк за деньгами не пошел, уехал из Голландии и оставался в Европе все двадцать лет царствования Елизаветы. Получив прощение при Екатерине II, он был назначен ею сначала послом в Швеции, затем вице-канцлером и министром иностранных дел, на каковом посту он и оставался до самой её смерти, и уже при Павле I вышел в отставку.
Христофор Антонович Миних был сослан в Пелым, поменявшись местами с Бироном, которого Елизавета помиловала, возвращен в Петербург Петром III, которого он ревностно поддерживал как своего благодетеля, и умер в Петербурге глубоким стариком.
Что касается Брауншвейгского семейства, то его судьба так и осталась печальной.
«Малютка, ты ни в чём не виноват!»
Елизавета произнесла эти слова, взяв на руки годовалого императора. Так, с императором на руках, Елизавета уехала из Зимнего к себе.
На следующий день, в порыве жалости и благородства, она распорядилась отправить «сестрицу Анну» с её мужем и детьми - годовалым Иваном и четырехмесячной Екатериной - в Мекленбург к отцу Анны, владетельному герцогу Карлу Леопольду. Семейство снабдили каретой и деньгами и отправили в Ригу, где они должны были сесть на корабль до Любека, а оттуда рукой подать до Шверина, столицы герцогства.
Подъезжая через десять дней к воротам Рижского замка
Рижский замок - резиденция губернатора Рижской губернии, а ранее - резиденция магистра Ливонского ордена, потом польского, а после шведского наместника Ливонии.
супруги облегченно вздохнули. Завтра же, завтра они сядут на корабль и уедут прочь, а добравшись до Германии подумают, как вернуть корону Ивану VI. Но радость их оказалась преждевременной.
Буквально на следующее утро в Рижском замке объявился курьер, срочно отправленный вдогонку из Петербурга: государыня Елизавета (Анна переглянулась с фрейлиной Юлианной - как это ещё резало слух, как непривычно было, что Анна больше не «мать императора», а сестрица Елизавета теперь хозяйка) предписывает Брауншвейгскому семейству и сопровождающим их лицам оставаться в Риге до особого распоряжения.
В Манифесте о своем восшествии на престол Елизавета объявила, что согласно завещанию её матушки государыни Екатерины I трон после Петра II должен был перейти к дочерям Екатерины I и Петра I - сначала к Анне Петровне, потом к ней, Елизавете Петровне. Анна умерла ещё при жизни Петра II, стало быть, ещё в 1730 году императрицей должна была стать она, Елизавета. Завещание Екатерины I было злодейски нарушено изменником Остерманом, и вот теперь изначальный порядок престолонаследия будет восстановлен, а потомство Ивана V навечно отстранено от российского трона. Младенец Иван VI низложен как не имеющий «никакой уже ко всероссийскому престолу принадлежащей претензии, линии и права». Имя Иоанна Антоновича приказано было забыть, монеты с его изображением сдать в казну, документы, подписанные его именем уничтожить. За простое его упоминание полагалась пожизненная каторга.
Для покойной Анны Иоанновны наступила finita la comedia!
Такую трактовку с восторгом приняли все подданные. Елизавета разом покончила с «немецким засильем» и обещала русскому народу благо и процветание.
Прошел день, потом ещё день, и благодушие Елизаветы стало улетучиваться. А тут ещё Лесток нешептывал ей, что отпускать Брауншвейгское семейство «на вольные хлеба» опасно.
— Бедный младенец! — сокрушенно промолвила Елизавета. — Тебе не повезло родиться на троне…
Она приказала фельдъегерю, загоняя лошадей, мчаться в Ригу и задержать Анну Леопольдовну с мужем и сыном, а потом…
Начало конца
Анна Леопольдовна с сыном бывшим императором, дочерью и мужем проживали в Рижском замке под надзором генерал-аншефа Василия Федоровича Салтыкова.
Елизавета выбрала его неспроста. Василий Федорович был одним из важнейших деятелей предыдущего царствования, генерал-полицмейстером и генерал-губернатором Петербурга, который своими реформами городского управления и широкомасштабным строительством фактически сформировал знакомый нам облик современного города (об этом можете прочитать отдельный рассказ), однако пришедший к власти Остерман уволил его с этой должности по обвинению во взятках. Салтыков затаил обиду («А кто не пьет?! Назови! Нет, я жду! Достаточно! Вы мне плюнули в душу!»), стал активным участником заговора и вот теперь получил задание надзирать за Брауншвейгским семейством.
По преклонности лет (Василий Федорович приближался к седьмому десятку) и по добродушию нрава надзирателем он был нестрогим. Елизавета пеняла ему за то, что он «позволяет принцессе Анне браниться с ним, а двухлетнему принцу Иоанну грозить ему во время игр.» Но генерал Салтыков уверял её, что принцесса Анна соблюдает все правила уважения по отношению к нему и продолжал смотреть на поведение Брауншвейгского семейства сквозь пальцы. Однако вскоре вольготной жизни «брауншвейгской принцессы с фамилией» пришел конец. Как только в Петербурге был раскрыт первый заговор против Елизаветы в пользу Иоанна Антоновича.
И в лейб-гвардии, и в высшем свете находились недовольные новым правлением, потерявшие в одночасье должности и жалования. По большей части это была просто «обиженная болтовня», но за такую болтовню в то время приходилось платить головой. Говорили, что «Елизавету государь Петр I прижил с Екатериной до брака, а потому она незаконная». Говорили, что скоро Брауншвейгское семейство освободят и Иоанн Антонович ещё им покажет. Доносы о заговорах то и дело поступали в Тайную канцелярию, держа в страхе и Елизавету, и всех её ближайших друзей - Лестока, Шувалова, Куракина. Заговор Турчанинова, заговор лейб-гвардии, заговор Лопухиной (который лежит в основе сюжета фильма «Гардемарины, вперед!»)…
В декабре 1742 года, через год после свержения Ивана VI, после раскрытия заговора камер-лакея Турчанинова и прапорщика Преображенского полка Квашнина, Елизавета распорядилась перевести Брауншвейгское семейство в крепость Дюнамюнде под Ригой. Но уже летом следующего 1743 года Лесток стал активно распутывать клубок «заговора подполковника Ивана Лопухина, его матери Натальи Лопухиной и подруги оной Анны Бестужевой.» Лесток надеялся таким образом свалить вице-канцлера Алексея Бестужева, но щепки полетели в первую очередь в принцессу Анну и принца Иоанна. Их надо было упрятать подальше.
Елизавета перевела семейство в «Русский Тауэр» - бывший замок Меншикова Раненбург недалеко от Липецка.
Однако Шетарди решительно настаивал на ссылке вглубь Сибири. В конце концов, было решено заточить семейство в Соловецкий монастырь. Поздней осенью 1744 года семейство отправили в Архангельск, чтобы оттуда по Белому морю перевезти на Соловки, но к тому времени на Северной Двине уже образовался первый лёд, мешающий «лодьям» идти, поэтому конвой с брауншвейгцами, не доехав до Архангельска, остановился в столице Двинской земли Холмогорах. Сопровождал пленников член «близкого круга» Елизаветы, муж её двоюродной сестры по матери Екатерины Скавронской, 34-летний камергер Николай Корф, которому Елизавета поручила осуществить переезд в строжайшей тайне. Он предложил Елизавете, раз уж так случилось, что путь на Соловки закрыт, оставить семью в Холмогорах: здесь доставка провианта обойдется казне гораздо дешевле и место при архиерейском доме комфортнее, нежели монастырская келья. Елизавета согласилась.
«Железная маска»
В этот раз всё было по-серьёзному: семейство заточили в тюремные условия - под «крепкий караул» в архиерейском доме при Холмогорском соборе, окруженном глухим забором.
Принцессе Анне не позволили взять с собой фрейлину Юлианну, принцу Антону запретили оставить при себе его бессменного адъютанта полковника Геймбурга - они остались в Раненбурге. Бывшего императора - трехлетнего младенца Ивана - отлучили от матери и стали с тех пор содержать отдельно, в полной изоляции и строгом заточении, в глухой комнате за стеной комнаты его родителей и сестер (год назад, в Дюнамюнде, у супругов родилась вторая дочь).
Что довелось пережить этому бедному малышу! Он не понимал, за что его наказали, где его мама, почему он все время один. Он жалобно плакал и умолял взрослых дядей вернуть его маму, обещал, что будет себя хорошо вести, но взрослые дяди только отворачивались и оставляли малютку наедине с его горестным отчаянием.
Так прошло десять лет. Принц Антон успел за это время произвести на свет большое потомство: каждый год у него рождалось по сыну от принцессы Анны, пока она не умерла через два года заточения от родовой горячки. Помимо жены принц Антон жил со всеми девушками, приставленными к семье в качестве прислуги, и через десять лет весь штат этой прислуги уже состоял из его незаконных детей.
Бывший император тем временем превратился в юношу. Жизнь его проходила в четырех стенах, он ни с кем не общался кроме как с солдатами караула. Елизавета запретила обучать детей принца Антона грамоте, но каким-то образом Иван, несмотря на суровый надзор начальника его охраны, «пьяного, вороватого, беспутного и жестокого капитана Вындомского», тайком выучился читать по Библии, а от солдат охраны узнал, что он не колодник Григорий, как его приказано было именовать, а «император Иван».
И вот, когда ему исполнилось 15 лет, в Петербурге объявился авантюрист Зубарев, который двумя годами ранее был судим за мошенничество, сбежал из-под стражи в Пруссию и теперь, вернувшись в Россию, утверждал, что прусский король поручил ему «скрасть» императора Иоанна, для чего в Холмогоры будет отправлен специально снаряженный прусский корабль.
Елизавета отреагировала молниеносно: в Архангельске была устроена «ловушка для пруссаков», а капитану Вындомскому в конце января 1756 года был отдан секретный приказ выдать «колодника Григория» в строжайшей тайне для отправки на новое место. Вындомский, да и никто другой, кроме двух-трех ближних людей императрицы, не знал, куда увозят пленника. А увезли его в Шлиссельбург, где заточили в тюремный каземат. Так, в 15 лет, бывший император превратился в русского «узника в Железной маске» - тайного заключенного, про которого никто не знал, кто он такой.
Шлиссельбургское заточение «Железной маски» закончилось через восемь лет. Императрица Елизавета умерла, её сменил Петр III, которого вскоре низложила его супруга, немецкая принцесса, клятвенно обещавшая передать трон сыну Павлу, но плавно замурыжившая свое обещание, когда опасность потерять незаконно полученную власть, на которую она даже отдаленно не имела ни малейших прав, миновала. Окажись Екатерина на месте Анны Леопольдовны, у Елизаветы не было бы никакого шанса реализовать свой заговор. Но история не знает «если бы» да «кабы».
В самом начале царствования Екатерины II «Железная маска» напомнила о себе: 5 июля 1764 года подпоручик Смоленского пехотного полка 24-летний Василий Мирович, несший караульную службу в Шлиссельбургской крепости, поднял своих солдат на штурм крепости, задумав «освободить государя». Дед Мировича во время Полтавской битвы перешёл вместе с Мазепой к шведам. Семья его была сослана в Сибирь с конфискацией имущества. Василий подал прошение о возврате ему имений деда, но Екатерина ответила отказом. Тогда Василий решил «получить императорские милости» сам, возведя на трон «послушного государя». Его план удался: гарнизон крепости сдался его солдатам, путь к 23-летнему императору был свободен. Однако, войдя в покои Иоанна Антоновича, он увидел перед собой его безжизненное тело: его тюремщики Власьев и Чекин исполнили приказ Екатерины заколоть узника в случае, если кто-то, хоть бы и она сама, попытается его у них забрать. Потрясенный Мирович замер в ужасе, позволил коменданту Бередникову себя арестовать и вскоре был казнен по приговору Верховного уголовного суда, специально созванного по такому случаю из представителей Сената, Синода, чиновников первых трех классов и президентов всех коллегий.
Со смертью Ивана VI головная боль в лице соперника на русском троне из одной немецкой династии (Брауншвейгской) для другой немецкой династии (Гольштейн-Готторпской, от Петра III до «последнего из Романофф» Николая II) закончилась. Но «проклятие Иоанна Антоновича» осталось. Возмездие терпеливо ждало своего часа, и через полторы сотни лет, в феврале 1917-го, этот час, наконец, наступил…
P.S. Судьба Холмогорских узников
Для остальных членов Брауншвейгской фамилии Холмогоры стали их родным домом, кроме которого они ничего в жизни не видели и не знали. Их воспитали как простолюдинов, они не обучались «светским наукам», не умели носить никакую одежду кроме крестьянских сарафанов и рубах, кое-как сами выучились грамоте и едва могли писать, да и то с большим количеством ошибок, не знали иностранных языков и плохо представляли себе жизнь за пределами забора архиерейского дома. Это были несчастные люди, манерами своими походившие на крестьян. И злая судьба, словно в насмешку, даже после смерти их венценосного брата не переставала посылать им всё новые испытания.
Прошло ещё десять лет. Принц Антон подошел к шестому десятку, ослаб здоровьем и совсем ослеп. Екатерина предложила ему вернуться на родину, но без детей, на что тот ответил отказом. Брауншвейг был для него пустым звуком. Он давно забыл его, как забыл и всю свою прошлую придворную жизнь. Там, в Германии, давно уже была для него не родина, а чужбина. В 1774 году, не дожив несколько месяцев до своего шестидесятилетия, генералиссимус (этот чин он получил от супруги сразу после назначения её регентшей вместо Бирона) Антон Ульрих Брауншвейгский «тихо скончался», забытый всеми.
Его сестра, датская королева Юлианна, попросила Екатерину отпустить её племянников и племянниц к ней в Данию. Екатерина согласилась при условии, что семейство будет размещено в глухом месте, вдали от морских или речных портов и проезжих дорог, и что королева Юлианна обязуется соблюдать запрет членам семьи жениться и заводить детей. На содержание семейства Екатерина выделила из казны 8,000 рублей на каждого ежегодно (примерно 1 млн. современных рублей в месяц на каждого). И вот, через шесть лет после смерти принца Антона, 30 июля 1780 года, корабль «Полярная звезда» вышел на рейд Архангельска, взяв курс на Копенгаген и увозя на борту его несчастных детей - взрослых и почти уже пожилых недорослей с пустой и бессмысленной судьбой. Екатерина (39 лет), Елизавета (36 лет), Петр (35 лет) и Алексей (34 года), одетые в непривычные для них доселе дворянские платья, стояли на палубе и плакали от горя, видя, как отдаляются от них очертания родного берега, и гадая, какие новые испытания ждут их в чужом краю, готовые, как и их несчастный брат двадцать лет назад, потерять рассудок от отчаяния.
Через месяц, даже не удостоившись аудиенции у своей тетки королевы Юлианны, которая так ни разу к ним и не приехала, «брауншвейгские изгнанники» начали свою никчемную и монотонную жизнь в чужой стране, в далеком захолустье на острове Ютландия, растянувшуюся на десятки бессмысленных лет.
Первой, почти сразу по приезде в Данию, умерла Елизавета и была похоронена по православному обряду. Ещё через 5 лет, в возрасте 41 года, умер Алексей. Петр и Екатерина остались вдвоем и мыкались в своем заточении ещё 11 лет до смерти Петра. Жили они, хоть и под домашним арестом, но в комфорте, уже не как крестьяне, а как лица благородного звания, имели свой «двор» из пятидесяти человек датчан, и русского православного священника, который служил для них службы и отправлял требы.
Петр умер в 1798 году в возрасте 52 лет.
Екатерина дожила до глубокой старости и умерла в 1807 году в возрасте 65 лет. Незадолго до смерти, в 1801 году, она обратилась с письмом к новому государю Александру I с просьбой разрешить ей «вернуться домой». Она жаловалась, что датские слуги, пользуясь её болезнями и незнанием, грабят её. «Я плачу каждый день, — заканчивала письмо Екатерина, — и не знаю, за что меня послал сюда Бог и почему я так долго живу на свете. Я каждый день вспоминаю Холмогоры, потому что там для меня был рай, а здесь — ад». Ответа от Александра она так и не дождалась.
P.P.S. И всё-таки помечтаем…
Если бы мать бедного младенца-императора Иоанна Антоновича Анна Леопольдовна была хоть чуточку решительнее и деятельнее, если бы рядом с нею была её мать - Екатерина Иоанновна, которая возвела на трон свою сестру Анну Иоанновну, однако почти сразу после этого она, к несчастью, умерла, едва перешагнув в летах четвертый десяток, и дочери своей помочь уже не могла - уж она-то точно бы не допустила заговора Елизаветы и Лестока, она бы укрепила трон своего внука, и не было бы холмогорской ссылки, шлиссельбургского заточения и жестокой смерти от кинжала тюремщиков, а был бы…
Иоанн III, Император и Самодержец Всероссийский…
… Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель.