Мы с Игорем только-только въехали в нашу двухкомнатную квартиру. Не бог весть какие хоромы, но своя, выстраданная, каждая розетка в ней казалась родной. Я помню то чувство — звенящее счастье, смешанное с запахом свежей краски. Мы стояли посреди пустой гостиной, и Игорь обнимал меня со спины, а его подбородок упирался мне в макушку.
— Ну что, хозяйка, нравится тебе твое гнездо? — прошептал он.
Мое гнездо. Тогда эти слова звучали как самая сладкая музыка. Я вила его с такой любовью: выбирала обои с мелкими полевыми цветами для спальни, искала по всему городу идеальный кухонный стол — круглый, чтобы было уютнее. Каждый предмет, каждая мелочь была частью меня.
А потом пришла Тамара Павловна, моя свекровь. Она пришла с огромным фикусом в кадке, который с порога обозвала «символом семейного благополучия», и с тех пор этот символ занял добрую четверть нашего балкона, мешая сушить белье. Она обошла квартиру, цокая языком. Обои — «слишком пестрые, будут в глазах рябить». Стол — «непрактичный, углы надо было брать, чтобы к стене придвинуть». Мои любимые занавески из легкого тюля — «тряпочки, от солнца не спасут».
Игорь только неловко улыбался и пожимал плечами.
— Мам, ну Анечке так нравится.
— Нравится, не нравится... Жить-то здесь вам. Практичность важна, — вещала она, и в ее голосе звенел металл.
Апогеем того дня стала ее просьба. Нет, не просьба — требование, облеченное в форму заботы.
— Деточки, вы же оба работаете. Мало ли что случится — трубу прорвет, или утюг забудете выключить. Давайте-ка я сделаю себе дубликат ключей. Буду приходить, цветочки ваши поливать, пока вы в отпуске. Да и вообще, для подстраховки.
Я помню, как внутри у меня все похолодело. Моя крепость, мое личное пространство, в которое кто-то сможет войти в любой момент... без стука. Я посмотрела на Игоря, ища поддержки. А он... он посмотрел на меня с такой виноватой мольбой во взгляде, что я поняла — спорить бесполезно. Он не хотел ссориться с матерью. Никогда не хотел.
— Конечно, мам, идея хорошая, — сказал он с облегчением.
И я промолчала. Я сама отдала ему свой ключ, чтобы он сделал копию. На следующий день Тамара Павловна зашла на минутку, звякнула новым ключиком и положила его в свою сумку. Этот звук стал саундтреком следующих пяти лет моей жизни.
Поначалу ее визиты были редкими. Она могла зайти днем, пока мы на работе, и оставить в холодильнике кастрюлю борща. К борщу прилагалась записка на вырванном из блокнота листке: «Кушайте, деточки. В магазине одна химия». Я приходила домой, чувствовала чужой запах на своей кухне и видела эту кастрюлю как немой укор. Мой борщ, видимо, был недостаточно хорош. Или я сама была недостаточно хорошей хозяйкой.
Я пыталась говорить с Игорем.
— Милый, мне неудобно... Я прихожу домой, а тут... как будто кто-то был.
— Ань, ну что ты. Мама же из лучших побуждений. Тебе же легче, готовить не надо. Скажи спасибо.
Спасибо? Спасибо за то, что в мой дом входят без спроса? За то, что я вздрагиваю от каждого шороха на лестничной клетке, думая, что это она? Но я снова молчала. Я не хотела быть «плохой» невесткой, скандалисткой. Я хотела мира в семье.
Постепенно визиты становились чаще. Я стала замечать, что вещи лежат не на своих местах. Стопка полотенец в шкафу переложена по-другому — от большого к маленькому, а не по цветам, как любила я. Мои баночки с кремами в ванной сдвинуты в угол, а на их месте стоит какое-то «чудо-средство от морщин», которое она мне, видимо, купила. Без слов, но так красноречиво.
Однажды я вернулась с работы пораньше — отпустили из-за какой-то аварии в офисе. Подхожу к двери, слышу голоса. Один — Тамары Павловны, второй — незнакомый, женский. Они о чем-то оживленно болтали. Я замерла, не решаясь вставить ключ в замок. Они пьют чай на моей кухне. Пользуются моими чашками. Обсуждают что-то в моем доме, пока меня нет. Я постояла минуту, развернулась и пошла бродить по району. Ждала, пока они уйдут. Когда я вернулась через час, в раковине стояли две вымытые чашки, а на столе лежали крошки от печенья. Игорь вечером на мой робкий вопрос ответил, что, наверное, заходила ее подруга, тетя Валя.
— Они, наверное, не хотели тебе мешать, вот и ушли до твоего прихода. Мама молодец, что не сидит одна.
Его логика была железной и непробиваемой. Он всегда находил ей оправдание. И с каждым таким оправданием я чувствовала, как между нами растет стена. Он был на их стороне. На стороне «семьи». А я, видимо, была чем-то отдельным.
Последней каплей, той самой, что переполнила чашу моего терпения, стал звонок в прошлое воскресенье. Утром. Я еще нежилась в постели, Игорь уже уехал на рыбалку с друзьями.
— Анечка, доброе утро! — бодрый голос свекрови в трубке. — Я сейчас подумала, шторы у вас в гостиной совсем выцвели. Ужас какой-то, а не шторы. Я нашла в одном магазине прекрасную плотную ткань, благородного кофейного цвета. Уже договорилась со швеей, она недорого возьмет. Завтра днем приду, сниму замеры.
Я сидела на кровати и молчала. В ушах звенело. Она не спросила. Она не предложила. Она просто поставила меня перед фактом. Что она придет в мой дом и будет решать, какого цвета будут мои шторы. Мои! Которые я сама выбирала, под которые подбирала подушки на диван.
И в этот момент что-то щелкнуло. Я вдруг увидела всю картину целиком: не просто заботливую свекровь, а захватчика, который медленно, сантиметр за сантиметром, отвоевывал мою территорию. Мою жизнь. И я поняла, что больше не могу. Не хочу. Не буду.
— Тамара Павловна, — сказала я так спокойно, что сама себе удивилась. — Не нужно. Я сама решу, когда и какие шторы мне менять.
В трубке повисла тишина.
— Ну... как знаешь, — холодно процедила она. — Хозяйка-барыня.
И повесила трубку. А я осталась сидеть в тишине, и сердце колотилось как бешеное. Я впервые дала отпор. И это было страшно и одновременно... правильно. Я поняла, что разговор о шторах — это только начало. Главный бой был впереди. Бой за ключи. За мою дверь. За мою жизнь.
Я начала готовиться. Не к скандалу, нет. Я решила действовать иначе. Я начала наблюдать. Отказ по поводу штор сделал Тамару Павловну осторожнее, но не остановил ее. Она все так же приходила, но теперь старалась не оставлять следов. По крайней мере, она так думала.
Но я-то знала свою квартиру до последнего миллиметра. Я знала, под каким углом у меня обычно стоит торшер в углу. Знала, что маленькая диванная подушка с вышивкой всегда лежит слева. И я стала замечать мелочи. Торшер сдвинут на пару сантиметров. Подушка лежит справа. Книга, которую я читала и оставила на журнальном столике, закрыта, хотя я точно помню, что оставляла ее на сто двадцать пятой странице.
Она здесь была. Она ходила по комнатам, трогала мои вещи. Что она искала? Или просто проверяла, как я живу?
Игорь ничего не замечал. Для него дом был местом, где можно поесть и поспать. Он не вникал в эти «мелочи».
— Ань, тебе кажется. Ну кто будет двигать твой торшер? Мама если и заходит, то только на кухню, полить цветы.
Я перестала с ним спорить. Я просто собирала факты, как улики. Маленькие доказательства чужого вторжения.
Однажды, убираясь, я решила отодвинуть тяжелое кресло в гостиной, чтобы пропылесосить под ним. Мы его почти никогда не двигали. И там, у самого плинтуса, я нашла его. Маленький, перламутровый, он тускло блеснул в пыли. Это был чек. Не из нашего продуктового магазина. Это был чек из дорогого бутика мужской одежды в центре города. На покупку кашемирового шарфа. Сумма была внушительной. А дата... дата была две недели назад. День, когда мы с Игорем оба работали до вечера.
Откуда он здесь? Мы не покупали никаких шарфов. Тамара Павловна? Зачем ей мужской шарф? И почему чек оказался за креслом? Словно его уронили и не заметили, или пытались спрятать...
Холодок пробежал по спине. Это уже не было похоже на простое любопытство свекрови. Это было что-то другое. Что-то странное и непонятное.
Через несколько дней я столкнулась на лестнице с нашей соседкой, бабой Валей. Божий одуванчик с острыми, как иголки, глазками.
— Анечка, здравствуй, дорогая! — заулыбалась она. — Все в трудах, все в заботах? А свекровь-то у тебя какая молодец. Помощница!
Я вежливо кивнула, пытаясь пройти мимо.
— Да, она нам очень помогает.
— Еще бы! — не унималась баба Валя. — Я ее частенько вижу. На прошлой неделе вот, днем, выходила. Не одна. С мужчиной таким представительным. Высокий, седой, в пальто дорогом. Наверное, родственник ваш приехал?
Мужчина? Высокий, седой? У нас не было таких родственников. Я точно это знала.
— Наверное, — неопределенно ответила я, а у самой внутри все сжалось. — Я побегу, извините, опаздываю.
Я почти взбежала на свой этаж. Мужчина. Чек из мужского магазина. Что все это значит? Мозг лихорадочно пытался сложить пазл, но картинка не получалась.
Подозрения стали расползаться, как чернильное пятно. Я начала присматриваться не только к свекрови, но и к Игорю. Он стал каким-то... рассеянным. Часто задерживался на работе, ссылаясь на срочные проекты. В телефоне сидел больше обычного, и когда я подходила, быстро сворачивал все окна.
Однажды вечером он вернулся поздно. Я делала вид, что сплю. Он тихо прошел в ванную. Я услышала, как он снял рубашку. А потом, уже из спальни, я уловила тонкий, едва заметный аромат. Это были не мои духи. И не его одеколон. Это был дорогой женский парфюм. Сладкий, тяжелый, с нотками ванили. Такой, какой я никогда не любила.
Я лежала в темноте с открытыми глазами, и слезы беззвучно катились по щекам. Значит, вот оно что. Мужчина, которого видела баба Валя... это не к свекрови. Это к кому-то еще. А Игорь... он тоже...?
Мысли путались. Я больше ничего не понимала. Эта квартира, мое гнездо, превратилась в место, полное тайн и лжи. Каждый угол казался враждебным.
Мне нужно было доказательство. Что-то неоспоримое.
И я его нашла. Случайно. Я искала в нашем общем комоде старые документы на бытовую технику. И в самом дальнем ящике, под кипой старых инструкций, нащупала тонкую папку, которую раньше не видела. Открыла. Внутри лежал договор. Договор аренды небольшой банковской ячейки. Оформлен на имя Игоря. Срок аренды — последний год.
Зачем нам банковская ячейка? Мы не хранили дома ни больших денег, ни драгоценностей. Что он там прячет? Подарки для другой женщины? Деньги?
Это было последней каплей. Я больше не сомневалась. Меня обманывали. Все. И свекровь с ее фальшивой заботой, и муж, который жил двойной жизнью. А моя квартира была... декорацией. Сценой для их спектакля.
Я закрыла ящик комода. Руки дрожали. Но в голове была ледяная ясность. Хватит. Хватит быть слепой и глухой. Пора включать свет.
План созрел мгновенно. Дерзкий. Простой. Я знала, что по четвергам Тамара Павловна всегда «забегает полить цветы», обычно около трех часов дня. Это был ее ритуал. В этот четверг я отпросилась с работы, сославшись на мигрень. Игорю сказала, что весь день буду лежать и попросила не беспокоить.
Я пришла домой в полдень. Закрыла за собой дверь. Впервые за долгое время я не чувствовала себя здесь чужой. Я чувствовала себя охотником в засаде. Я ничего не делала. Не убирала, не готовила. Просто села в кресло в гостиной, напротив входной двери. И стала ждать.
Час. Два. Тишина давила на уши. Я слышала, как тикают часы на стене, как гудит холодильник. Каждый звук был оглушительным.
И вот, ровно в десять минут четвертого, я услышала его. Тот самый звук, который я так ненавидела. Тихий скрежет металла. Ключ медленно поворачивался в замочной скважине. Не стук. Не звонок. Просто ключ.
Дверь тихонько открылась.
На пороге стояла Тамара Павловна. Она была не одна. Рядом с ней стоял тот самый «представительный мужчина» из рассказа бабы Вали. Высокий, седой, в элегантном костюме. Он держал в руках большой букет роз. Не полевых цветов, которые любила я. А бордовых, дорогих роз.
Они вошли, не глядя вглубь коридора, и свекровь начала что-то шептать ему на ухо, хихикая. Она была похожа не на строгую мать семейства, а на школьницу-заговорщицу.
— Проходи, проходи скорее, пока никого нет, — шептала она. — У нас есть часа два, не меньше...
Они сделали шаг внутрь и только тогда увидели меня.
Я сидела в кресле, не двигаясь. Просто смотрела на них.
Улыбка сползла с лица Тамары Павловны. Она замерла, как статуя. Мужчина рядом с ней растерянно моргал, его лицо выражало полное недоумение. Букет в его руках вдруг показался нелепым и жалким.
— Аня? — выдохнула свекровь. Голос ее был сиплым. — А ты... ты почему дома?
Я медленно встала. Я не чувствовала ни злости, ни обиды. Только холодную, звенящую пустоту.
— Я здесь живу, Тамара Павловна, — сказала я тихо, но каждое слово отчеканивала. — В отличие от некоторых.
Мужчина кашлянул и сделал шаг назад, к двери.
— Я, пожалуй, пойду... — пробормотал он.
— Нет, постойте, — остановила его я. — Мне кажется, нам всем пора познакомиться.
Свекровь бросила на меня полный ярости взгляд.
— Не смей! Ты ничего не понимаешь!
И тут дверь снова открылась. Я даже не вздрогнула. Я была готова ко всему. На пороге стоял мой муж, Игорь. Он, видимо, решил сделать мне сюрприз и заехать домой в обед.
Сюрприз удался.
Он застыл на пороге, глядя на мать, на незнакомого мужчину с розами, на меня. Его лицо в одну секунду стало белым как полотно. Он все понял.
И я тоже все поняла. Взгляд, которым он смотрел на мать, был не удивленным. Он был виноватым. Он знал. Он все знал.
Воздух в коридоре можно было резать ножом. Тишина была настолько плотной, что звенело в ушах. Игорь молча закрыл за собой дверь, его взгляд метался от матери к незнакомцу, потом ко мне. Он выглядел как пойманный с поличным школьник.
— Аня... я... — начал он, но слова застряли у него в горле.
Тамара Павловна, оправившись от первого шока, перешла в наступление. Это была ее лучшая защита.
— Что ты устроила, Анечка? Сцены? — зашипела она. — Это мой старый друг, Николай Петрович! Он просто зашел меня поздравить с прошедшим днем рождения! Мы хотели выпить чаю!
Чаю. С букетом роз. В чужой квартире. Пока никого нет дома. Ложь была настолько топорной, что мне стало почти смешно.
— С днем рождения? — переспросила я, глядя прямо на Игоря. — У твоей мамы день рождения был два месяца назад.
Игорь вздрогнул и опустил глаза.
— Это... это все недоразумение, — пролепетал он. — Мама, Николай Петрович, вам, наверное, лучше уйти.
— Никто никуда не уйдет, — мой голос прозвучал твердо, без капли дрожи. Я подошла к свекрови, игнорируя остальных. Я смотрела ей прямо в глаза. В ее испуганные, бегающие глаза. — Пять лет. Пять лет вы вели себя здесь как хозяйка. Переставляли мои вещи. Оценивали мою еду. Приводили сюда... гостей. Вы решили, что это не моя квартира, а ваша дача? Проходной двор?
— Да как ты смеешь! — взвизгнула она. — Я для вас все! Я жизнь на вас положила!
— Вы положили на меня свою ложь, — отрезала я. Я протянула руку ладонью вверх. — Верните ключи от моей квартиры.
Она отшатнулась, прижимая к себе сумку.
— Не отдам! Вы без меня пропадете!
— Я сказала, верните ключи.
В этот момент Игорь шагнул вперед.
— Аня, прекрати. Не надо так с мамой.
И это было последней каплей. Не ее ложь. Не чужой мужчина в моем доме. А его предательство. Он. Мой муж. Он покрывал ее. Он позволял этому происходить. Та банковская ячейка, его отлучки, чужие духи... Картина сложилась. Это не у него была другая женщина. Он помогал матери устраивать ее личную жизнь. В нашем доме. За моей спиной.
— И ты тоже, — прошептала я, глядя на него. — Ты все знал. Ты врал мне каждый день.
— Я не хотел тебя расстраивать! — почти крикнул он. — Ну что здесь такого? Мама одинока, она имеет право на счастье! Это же не чужой человек!
Не чужой. А я, значит, чужая?
Я больше не смотрела на него. Я снова повернулась к Тамаре Павловне. Мой взгляд, должно быть, был страшным, потому что она съежилась. Я не просила. Я требовала.
— Ключи. Сейчас же.
Она медленно, с ненавистью глядя на меня, открыла свою сумку. Ее руки дрожали. Она вытащила связку, сняла с кольца один-единственный ключ — мой ключ — и с силой бросила его на пол. Он звякнул о плитку в прихожей.
Звук был оглушительным. Звук освобождения.
Николай Петрович, все это время стоявший у стены, пулей вылетел за дверь.
Я посмотрела на Игоря, потом на его мать.
— Уходите. Оба.
Игорь смотрел на меня так, будто видел впервые. Он хотел что-то сказать, открыл рот, но я просто покачала головой. Слов больше не было.
Они ушли. Мать, гордо вскинув подбородок. Сын, понурив голову.
Я осталась одна. В полной тишине. Я наклонилась и подняла с пола свой ключ. Он был теплым от ее рук. Я подошла к двери, закрыла ее на все замки и прислонилась к ней спиной. Медленно сползла на пол. И только тогда позволила себе заплакать. Не от обиды. От облегчения.
На следующий день я вызвала мастера и поменяла замок. Старые ключи, включая свой и Игоря, я выбросила в мусоропровод. Звук, с которым они упали вниз, был финальным аккордом этой пятилетней пьесы.
Игорь пытался звонить, писал сообщения. «Прости», «я был неправ», «давай поговорим». Я не отвечала. О чем нам было говорить? О том, что мой дом, мое самое безопасное место в мире, сделали сценой для чужой тайной жизни? О том, что мой муж ценил спокойствие матери выше моего собственного?
Я долго сидела в тишине. Ходила по комнатам, трогала вещи. Вот мои смешные занавески. Мой круглый стол. Моя подушка с вышивкой, лежащая слева. Все было на своих местах. И впервые за много лет я почувствовала, что по-настоящему дома.
Пустота, оставшаяся после ухода Игоря, не пугала. Она была чистой. Светлой. Как комната, которую долго проветривали после душного сборища. Я знала, что впереди будет сложно, но это будет моя сложность. Моя жизнь. И ключи от нее теперь были только у меня.