— Подождете меня здесь? — спросил я кебмена, когда он остановился.
— Простите, сэр, но нет, — отозвался он, боясь смотреть в сторону места, куда мы приехали.
— Отчего же?
— Проклятый это край, сэр. Я и вам не советую здесь задерживаться. Говорят, что сама земля пропитана злом и страданиями.
— Где же вы будете? — спросил я, не обращая внимания на суеверные бредни.
— А в ближайшей таверне, сэр. Тут ходу около часа. Скажите, во сколько за вами вернуться?
Я посмотрел вправо, на широкую разъезженную дорогу, кончающуюся густым лесом, и ответил:
— Да часа через четыре. Никак не раньше.
— Ох, сэр, накличете вы беду на свою головушку, — вздохнул кебмен.
Я ничего не сказал, вылезая сам и таща за собой чемодан с оборудованием фотографа. Ноги отпружинили от густой зеленой травы, из которой с недовольным жужжанием поднялись пчелы.
— Что ж, сэр, стало быть, через четыре часа? — досадливо уточнил кебмен.
— Да.
— Буду ждать вас на этом самом месте, сэр. Не задерживайтесь.
— Это не в моих привычках, — сказал я, кивнув головой на прощание, а потом повернулся лицом к широкой дороге.
Вдоль нее стояли старые обветшалые дома. У некоторых из них крыши совсем съехали набок и вот-вот грозились упасть. Другие же были целыми, но общий вид их говорил, что человек давно покинул эти места. Свидетельствовали о том и густые заросли, сквозь них угадывались плодоносные деревья и кустарники. Яблони и сейчас были увешаны плодами, им предстояло осенью опасть и превратиться в гниль. Даже самые нищие и голодные не решились бы отведать этих плодов. Столь дурная слава стояла о покинутой деревне.
Я сделал несколько шагов по густой траве и понял, как тяжело будет сквозь нее пробираться. Плотная поросль затрудняла движение, будто не хотела, чтобы кто-то бродил по оставленной деревне. К тому же солнце палило нещадно. Я снял пиджак, расстегнул несколько пуговиц на рубашке и примерился к виду. Отсюда получалось сделать очень хорошую фотографию, на которой было видно все дома, покинутые жителями не по их доброй воле.
Провозившись с оборудованием дольше обычного, я сделал несколько удачных фотографий и окончательно вспотел. Закатал рукава на рубашке, но это не облегчило жары. Солнце было в зените и пекло страшно. Надо было попросить кебмена приехать раньше. Я уже сомневался, что продержусь четыре заявленных часа.
Изнывая от удушливого зноя, я бросил пиджак на месте и пошел по широкой дороге в надежде спрятаться от испепеляющего солнца в одном из домов. Даже в этот яркий день они оставались серыми, неприглядными и унылыми, будто ссутулились подобно людским плечам, обреченные на медленное увядание.
Нестерпимая жара и палящее солнце не могли заставить меня забыть о своей работе. Я несколько раз останавливался, чтобы сфотографировать особо приглянувшиеся мне здания. Возле одного из них в траве я заметил собачий скелет. Кое-где еще оставались клочки шерсти. А на шейных позвонках так и болтался широкий ошейник, цепь от которого вела к небольшой прогнившей будке. Видимо, про животное забыли, когда покинули дом, и оно медленно умирало, страдая от голода и жажды.
В заросшем дворе другого дома я увидел детскую коляску и побоялся к ней подходить. Мне было страшно, что младенца могла постигнуть участь забытого пса. Я прошел мимо, ругая себя за трусость и пытаясь отвлечься от удручающих мыслей. Для этого я всматривался в брошенные здания, подбирая наиболее благоприятное, чтобы спрятаться в нем от жары.
Мой выбор остановился на заросшем цветами саду, его растительность давно стала выше небольшого огораживающего заборчика. К слову сказать, почти у каждого дома были видны красочные ароматные бутоны. Видимо, эти долговечные сорта не требовали особого ухода и продолжали цвести без участия человеческой руки.
Я открыл невысокую калитку, которую легко бы перешагнул, настолько низкой она была, и очутился в палисаднике. Глаза сразу отыскали дорожку, засыпанную мелким щебнем. Она и сейчас угадывалась сквозь сорняки и ароматные цветы. В конце дорожки было небольшое крыльцо из двух ступеней, на котором стоял стул возле круглого столика на одной ножке. На нем покоилась ваза с иссохшими соцветиями. Удивительно, что ее не свалило ветром.
Распугивая пчел и других насекомых, я дошел до крыльца и разглядел серые поросли плесени. С огромным удовольствием она поглощала древесину, брошенную без пригляда. Особенно много ее было в теневых местах. Крупными очагами серо-желтого мха она захватывала необитаемое жилище.
Замка на двери я не увидел. Видимо, покидая дом, хозяйка знала, что никто не осмелится зайти внутрь в ее отсутствие, или просто не подумала об этом, ожидая скорого своего возвращения. Возможно, воры побывали здесь прежде меня, хотя вряд ли в таком случае ваза осталась бы безмятежно стоять на столике. Ведь стоило мне ступить на первую его ступень, как оно подалось в мою сторону всей конструкцией и ходило ходуном, пока я не остановился возле двери.
Петли оглушительно скрипнули, заставив меня вздрогнуть, а птицу из ближайших кустов взлететь с громким писком. На минуту я замер, не решаясь войти. К тому же в лицо мне ударило спертым воздухом и застоявшейся пылью. Я зажмурил глаза, но было поздно: сор уже залетел в них, отчего они отчаянно начали слезиться. Я долго прочищал их, пока не смог проморгаться, а потом еще какое-то время постоял на пороге, заглядывая в чужой дом и боясь нарушать его покой.
Скромная тесная прихожая ничем меня не удивила. Здесь стояла какая-то обувь и висело несколько накидок и шляп, покрытых слоем пыли и паутины. Наибольший интерес вызвала довольно просторная комната, следовавшая далее.
Здесь была небольшая софа с парой кресел. Стоял обеденный стол на четыре персоны, и даже висела картина, написанная, впрочем, ужасно. Однако само ее наличие говорило о том, что хозяйка пыталась придать своему жилищу если не элегантности, то хотя бы замаха на нее. Шторы из плотной ткани также свидетельствовали об этом. Вообще для данного места такая ткань считалась дорогой, и позволить ее себе могли единицы. Значит, я попал в дом непростого жителя деревни.
Попытка сочетать в одной комнате гостиную с софой для праздных бесед и столовую зону вызвала во мне грустную улыбку. Живший здесь человек явно желал большего, но не мог себе позволить. К тому же образование его и насмотренность не давали сделать определенные выводы и посмотреть на обстановку комнаты с другой стороны, чтобы увидеть полную неуместность ее меблировки.
Я прошел дальше и попал в еще одну комнату, намного меньшего размера. Это была спальня с кроватью, примыкавшей к стене. На ней в беспорядке лежали вещи, сброшенные сюда из стоявшего рядом шкафа. Видимо, хозяйка собиралась в спешке и разбрасывала свои наряды, пытаясь разобраться, какие именно могут пригодиться с собой.
Тут же была небольшая тумба, на которой стояли таз и графин для утреннего и вечернего туалета. Тусклое зеркало висело над ними, чтобы хозяйка могла рассмотреть свое лицо. Я заметил небольшую баночку непонятного белесого содержимого. Должно быть, это являлось кремом для лица. Трогать и тем более открывать, чтобы понюхать, я не решился.
Внимание мое привлекла занавеска, которая висела сбоку от шкафа. По шедшему сквозь нее свету было ясно, что там скрывалось окно. Но перед ним явно что-то было, поскольку занавеска висела на расстоянии от рамы и рассеивала свет. Я не сразу решился отодвинуть ее, помня о месте, в которое приехал по заданию редакции «Хроник Дартвуда». А когда все же протянул руку и взялся за хлипкую ткань, зажмурился и плотно закрыл губы, чтобы ни в глаза, ни в рот ничего не попало.
Резко рванув занавеску, я отодвинул ее в сторону. К счастью, в лицо мне не полетели облака пыли и прочего сора, поэтому я открыл глаза и увидел перед собой деревянный стол, заставленный различными склянками с непонятным содержимым. Слева на стене висели иссушенные пучки трав, несколько трупов летучих мышей и лягушек. Приколоченные гвоздями за головы, они были обескровленными и больше походили на плоскую подошву ботинок, чем на убитых животных.
На углу стола лежало несколько старых книг, а на них исписанные корявым почерком блокноты. «Падарожник, вирбена», — разобрал я несколько слов, написанных с ошибками. Но для деревенского жителя само умение писать уже считалось достижением, так что на грамотность можно было закрыть глаза.
Удивили меня и склянки, стоявшие на столе и покрытые сейчас пылью. Я не стал к ним прикасаться и тем более открывать. Сквозь темное стекло было видно, что в них остались какие-то жидкости, но были они лечебными или, наоборот, могли причинить вред, этого я узнать не мог.
Не менее интересной была самобытная горелка, которую явно изготовили самостоятельно. А еще несколько сообщающихся трубочками небольших сосудов. По всему выходило, что жительница этого дома занималась изготовлением лекарств или ядов. А может, проводила нехитрые химические эксперименты. Неспроста же на столе лежали книги, к коим, да простите мою трусость, прикасаться я не стал. А корешки были слишком затерты, чтобы прочитать название.
Я сделал фотографии обстановки дома, особенно уделив внимание рабочей лаборатории хозяйки. А потом вышел на крыльцо, где на меня мгновенно налетел летний зной, и решил пройтись еще по паре домов. Мне стало интересно, мог ли кто-то еще из этой деревни проводить научные эксперименты. А что, если это настоящее обиталище алхимиков, про которых я читал в книгах?
Снова растревожив пчел с цветов, я вышел на разъезженную старую дорогу и услышал собачий лай. Он раздавался со стороны леса. На секунду мне стало страшно. Откуда мог взяться пес? Я постоял немного на месте, прислушиваясь, и пошел по деревне, выбирая следующий дом для визита. Но ни один из них уже не смог меня удивить. Все они оказались безликими с одинаковым набором мебели. Обстановки их были скудными и ничем не свидетельствовали об образованности жильцов. В нескольких мне попались детские вещи, отчего сердце защемило от жалости. Что стало с этими детьми, когда их матерей забрали? Хотя чудом было уже то, что ребятишки остались живы. Но и об этом я не мог утверждать точно — вещи абсолютно не говорили, что их обладатели в живых. Они могли лежать здесь лишь потому, что взрослые не нашли, куда их пристроить.
Так я дошел почти до леса и остановился, истекая потом. Во рту пересохло, и я ругал себя, что абсолютно не позаботился о воде, отправляясь далеко от Дартвуда в столь жаркий день. Да чего уж там говорить, еда бы мне тоже не помешала. Голову начинало давить болью, и я понимал, что через пару часов начнется настоящая мигрень. Как бы я ни старался прятаться от палящего солнца в ветхих домах, оно все равно напекло затылок.
Собачий лай вновь привлек мое внимание. Тихий, он скоро перешел в недовольное рычание, и я осторожно пошел на него, ведомый любопытством.
Дорога кончилась, густая трава шла до самой кромки леса, и там я разглядел шевеление. Тощий облезлый пес резво копал землю двумя лапами. Иногда он останавливался, принюхивался, тихонько подвывал и снова принимался копать.
Сперва я замешкался, не зная, стоит ли подходить к животному, но потом разглядел ряд раскопанных ямок не так далеко от того места, где оно возилось, и понял, что это. Мне необходимо было сделать фотографии — мистер Грэгсон особенно попросил запечатлеть «лесные могилы», как он изволил выразиться.
Вздохнув, я пустился прорываться сквозь густую траву, которая путала ноги и мешала идти. Кое-где были кочки, о которые я спотыкался, боясь повалиться сам и уронить оборудование. Мысль об их происхождении пугала меня. Все время казалось, что это может быть одной из могил, которую не обнаружили при расследовании.
Собака бросила на меня неодобрительный взгляд и зарычала, когда я приблизился. А потом схватила что-то из раскопанной ямки и рванула наутек. Я успел разглядеть, что это была кость. Белая, с остатками сырой земли на ней, скорее всего, человеческая. Озноб прошел по телу, несмотря на жуткий зной, царивший в тот день. На секунду я замер на месте, желая развернуться, но потом вспомнил о задании и все же подошел к раскопанному псом месту.
Из земли торчали белые кости. Небольшая грудная клетка, на которой покоилась тоненькая костлявая ручка. Вторую, по-видимому, оторвал пес. Как я и боялся, это был труп ребенка.
Меня затошнило, и я упал на колени, пачкая брюки. Живот свело судорогой, и я смог исторгнуть из себя остатки съеденного завтрака. Отеревшись, я отполз к стволу ближайшего дерева и схватился за голову, приводя дыхание в порядок.
Грозное рычание заставило посмотреть налево. Собака не убежала далеко и сейчас терзала кость чуть поодаль от меня. Она, вероятно, ждала, когда я уйду, чтобы приняться за остальное.
От этой мысли живот снова пронзило болью. Меня вырвало, но несильно, поскольку в желудке почти ничего не осталось. Однако на все тело нашла слабость от выматывающей жары и от увиденного. Да и страх терзал меня, не стану скрывать. Ведь недалеко от меня располагались неровные выкопанные ямы и холмики земли, которой они некогда были засыпаны. Именно здесь нашли жертв жительниц этой деревни.
Да, когда-то она носила название Терси, но после произошедшего в ней, кроме как Деревней отравительниц, ее не называли.
Сказать, кто стал первой жертвой, нельзя. Можно лишь утверждать, что отравления начались, когда в деревне появилась мисс Талласин. Не имеющая официального образования, она обладала навыками лекаря, а еще принялась выполнять роль акушерки. Скорее всего, в ее доме я нашел тот «химический» стол с книгами и горелкой. По-видимому, там мисс Талласин и смешивала различные экстракты растений, чтобы получить ядовитую смесь, которую потом пускала в ход.
К ней приходили отчаявшиеся от унижений и побоев со стороны мужей женщины. Они годами терпели такое отношение, но появление в деревне мисс Талласин могло гарантировать им избавление от страданий. К тому же жизнь в этом месте была нелегкой, и мало кто мог похвастаться сытым желудком. Постоянная работа на земле, уход за скотиной изматывали, а мыслей об улучшении условий жизни и быть не могло. Кому нужны необразованные невоспитанные деревенщины?
Лишний ребенок в семье не радовал, а добавлял головной боли. Его нужно было чем-то кормить, во что-то одевать. А это годы и годы новых лишений, пока чадо не вылетит из гнезда. К тому же грозные недовольные мужья, напивающиеся дешевым алкоголем, абсолютно не заботились о своем потомстве. Они охотно делали его, заявившись ночью пьяными к женам, но остальное этих пьянчуг мало волновало.
Отчаявшиеся женщины вновь и вновь приходили к мисс Талласин с желанием хоть как-то улучшить условия своей жизни. И та охотно протягивала им склянку с решением всех проблем. Нужно только заплатить небольшую сумму денег, а потом подсыпать или подлить содержимое в пищу неугодному человеку. Пара дней мучений с рвотой и поносом, и человек умирал. А женщина избавлялась от побоев или лишнего рта.
Отравления стали настоящей заразой тихого уголка Терси. Соседки завидовали другим, когда видели, как хорошо стало жить, избавившись от нерадивого мужа. У тех, кто сам не мог поступить так же, находились добрые подруги, которые охотно подливали отраву за них.
Лишь единицы остались жить полными семьями, сохранив жизни детям и другим домочадцам. Догадывались ли они о происходящем или смерти объясняли правдоподобными причинами, осталось неизвестным. Один из уцелевших свидетелей говорил, что все списывали на какой-то грипп, а он, без сомнения, в это верил. Ну а смерти маленьких детей? Да кто ж разберет — их всегда умирало много. И тут действительно нечего возразить.
Однако заподозрившая что-то семья Томсонов решила покинуть деревню, сославшись, что переезжает к дальним родственникам, которые готовы их принять на своей ферме, где почва более плодородна. Но по дороге туда мистер Томсон-старший забежал в участок и рассказал о странностях, происходивших в деревне. Слишком много, на его взгляд, бездетных вдов осталось в Терси за последние пару лет.
Если бы не детектив Джерси, чей брат жил в Терси и умер от непонятной болезни, то полиция вряд ли поехала бы в деревню с разбирательством. Однако слова старшего Томсона навели его на размышления. Тем более за братом скончались и все племянники. В живых осталась только вдова.
Джерси собрал своих людей и наведался в деревню. Изумлению его не было предела, когда он не встретил на улице ни одного ребенка. А из жителей мужского пола осталось всего несколько человек. На все расспросы вдовы отвечали одними и теми же фразами, будто сговорились. Это вызвало у детектива еще больше подозрений. А когда ему на ухо шепнул один из уцелевших мужчин, что боится есть стряпню собственной женушки, Джерси решил разобраться в вопросе серьезно.
Он лично допрашивал мисс Талласин, но не получил от нее убедительных ответов. Однако пока шла их беседа, для которой женщину специально привезли в город, в ее доме были обнаружены пузырьки со странным содержимым. Дав его попробовать уличному деревенскому коту, полицейские убедились, что в пузырьке не что иное, как яд.
Тогда детектив Джерси распорядился раскопать могилы умерших по непонятным причинам мужчин и детей деревни Терси, и почти в каждом трупе были найдены остатки яда. Того самого, от которого деревенский кот издох.
Что это была за отрава, имеет ли она какое-то название и была ли выведена ранее или мисс Талласин придумала ее сама, я не решусь отвечать. Думается, что в статье, для которой я делал фотографии в Деревне отравительниц, должны были указать точное наименование. Можете прочитать в ней. Для меня же оно не имеет особого значения. Гораздо больше меня взволновали холмики рядом с ямами — могилами тех, кто умер от рук жестокосердных женщин, не пожалевших ни мужей, ни собственных детей.
Кое-как поднявшись, слабыми ногами я подошел к ним ближе и сделал фотографии. Стараясь не смотреть на откопанный собакой труп ребенка, я пошел обратно к тому месту, где оставил свой пиджак, в надежде, что уже подошло время возвращения кебмена. В противном случае я рассчитывал расположиться в тени ближайшего к условленному с ним месту дома и ждать там, лежа на траве.
Так провел я около получаса, мучимый жарой и жаждой. Наконец веселый от выпитого кебмен подъехал, крича мне издалека:
— Сэр! Сэр! Вы уже закончили?
Не отвечая, я медленно поднялся и на трясущихся ногах двинулся к кебу.
— Боже! Что с вами? Говорил я, место это нехорошее! Зря вы сюда сунулись, — подскочил ко мне кебмен, схватив под мышку и помогая забраться в кеб. — Боже мой! Да вы угорели! — тревожно сказал он, приложив руку к моему лбу.
Кебмен достал небольшой кувшин и прислонил к моей голове. Холод от него подарил приятную негу, разлившуюся по всему телу.
— Что это? — прохрипел я.
— Вы что-нибудь ели или пили в этой проклятой деревне?
— Нет, — закачал я головой.
— Слава богу! Слава богу! — запричитал он. — Хотите холодного пива? Я взял себе, да уж оно нагреется, пока доедем.
— Я вам заплачу, — сказал я, принимая из его рук кувшин, который минуту назад он прижимал к моей голове.
Сняв тряпку, которой было замотано широкое горлышко, я приложился к нему и долго хлебал, чем вызвал довольную ухмылку кебмена.
— Смотри-ка! Пьет как наш человек, — захохотал он, обдавая меня запахом лука и табака.
Я наконец прекратил пить и посмотрел на него ничего не выражающим взглядом.
— Вам бы к доктору, — сказал кебмен, на лицо его вновь вернулась тревога, — поехали.
Он легко вскочил на свое место, и мы закачались по неровной дороге. Я снова и снова прикладывался к кувшину, опустошив его до дна и приехав в Дартвуд в весьма приподнятом настроении. Ни о каком визите к врачу не могло быть и речи.
Кебмен передал пьяного меня в руки моей домоправительницы и получил оплату своих трудов из ее рук. Мисс Гуд кое-как довела меня до квартиры и уложила на кровать.
Проснулся я посреди ночи совершенно отдохнувший и без мигрени, которую так боялся днем. Во рту остался неприятный кислый привкус от выпитого пива, а в руке был зажат непонятно откуда взявшийся букетик иссохшей вербены. Я едва не вскрикнул, разглядев его в сумрачном свете луны. А потом подошел к окну, раскрыл его и выбросил вербену на улицу. Проклятая деревня Терси!
Автор: Анна Шпаковская
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ